Жемчужины Филда

Когда-то, в Париже, мсье Монферран прозябал. Здесь, в Петербурге, поначалу нанимал закут при швальне; хозяин-портной с похмелья бранил его швалью. Теперь маэстро, обласканный государем, был знаменит. Играя ямочками на тугих щеках, называл свою недвижимость «хижиной» или «жилищем каменщика». А петербуржцы причмокивали: второй Эрмитаж.

Царила в чертогах гармония. Однако взыскательных художников снедает жажда еще большего совершенства.

Г-н Монферран замыслил в чертогах генеральную передислокацию. Авангарду ломовая работа невподым; подавай рядовых арьергарда. Г-н Монферран просил командировать гарнизонных нижних чинов. Вот они тут поясницу разминали да ноги разматывали.

Бронзовый Юлий Цезарь как пушка-единорог. Мраморный Генрих Четвертый не легче. Помилуй Бог обронить «Триумф Карла Пятого». А постель-то, постелище! Вагой не вздымешь. Ширина — взвод выспится; балдахин-шатер цыганский табор осенит. Тяжеленная, черного дерева. То было супружеское ложе Людовика и Антуанетты, казненных на эшафоте. Образованному человеку помстились бы в складках балдахина блики гильотины. Евдоха же Кондратьев со товарищи, не ведая о злодействах французской революции, волокли альковное чудище из одного покоя в другой, пуская от натуги злого духа в штаны.

Зодчий-католик вдохновенно возводил православный храм. Случалось, однако, средь бела дня поспешал к себе на Мойку, в «маленький домик, всегда открытый друзьям». Так гласил девиз на мраморном камине внушительных размеров.

Цветной мрамор, как и другой дефицит, маэстро заимствовал в присоборных строительных складах. У воды быть да не напиться? Войны дворцам не объявляя, желал он мира своей хижине. А солдаты-работники… Г-н Монферран любил русские пословицы. Солдат… как это?.. Ага! Солдат, что волк, где попало, там и урвет. Ни Юлия Цезаря, ни Генриха Четвертого, ни кровать-катафалк не урвешь. Но фарфор! Но хрусталь! Но бронза! И живчик в темно-синем сюртуке с золотыми пуговицами внезапно, как ревизор, появляется в доме на Мойке.

Он подозревал всех скопом. Но выдалась разительная минута — вывел за скобки этого, рябоватого.

Г-н Монферран застиг Кондратьева перед громадным барельефом — избиение младенцев Иродом. Вытянув шею, уронив руки плетью, Евдоким скорбно смотрел на побоище, и г-н Монферран готов был поклясться, что Жак-простак слышит вопль великий, слышит плач Рахили.

Правда, рассказывая об этом друзьям, г-н Монферран признавался в своей излишней впечатлительности, однако утверждал, что солдат Кондратьев известен ему отныне «с самой выгодной стороны».