Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Среди продуктов я заметил и те, которые нельзя было купить в советских магазинах. Они явно были переданы Фондом помощи политзаключенным: финское масло, шоколад, витаминные порошки, наконец, сигареты Camel без фильтра. Сокамерники, скурив по паре сигарет, забраковали их как «недостаточно крепкие» и вернулись к махорке — чем продлили мне удовольствие. Все-таки время существовало — Якир в той же сызранской тюрьме Camel не курил, это точно.

Еще в передаче были свежие газеты и журналы — от «Огонька» до толстых литературных.

Пресса вызвала противоречивые реакции. С одной стороны, она как бы возвращала меня в прежнее бытие с его системой ценностей, а с другой — четко упиралась в несовместимость этой системы координат с той, которая существовала в тюрьме.

«Выше знамя социалистического соревнования!» — призывал заголовок в газете, и было хорошо, что никакого знамени в камере не было, и призывы обращены к каким-то другим людям. В то же время, когда в рецензии на фильм или книгу говорилось, что они «показывают сложные нравственные дилеммы, стоящие перед нашим современником», все это воспринималось как суетная мелочь.

Откуда-то появлялась злость. Это была вариация неприятного экзистенциального чувства, знакомого каждому человеку, задумавшемуся о смерти. Тяжко думать, что ничего не изменится в мире, откуда ты уйдешь. Именно так это выглядело из тюрьмы. Ты думал о пайке, о том, как отбиться от бакланов на этапе, — а люди в то же самое время смотрели кино, гуляли в парках, ходили на свидания и размышляли над «нравственными дилеммами». Было приятно за «современников», у которых не было проблем посложнее, но неизбежно приходилось жалеть и себя. Здесь дилемма была только одна: как выжить и спасти свою шкуру, не навредив ничьей чужой?

Мама с Любаней приезжали теперь каждую неделю. Дело было передано в суд, там мама получала разрешения на свидания, но приезжала даже тогда, когда по каким-то причинам получить его не удавалось. Как выяснилось, замначальника тюрьмы был ее бывший студент, который легко выдавал эти разрешения сам.

На свидания я одевался уже по всей парадной форме — в чистой рубашке и новых брюках, которые честно купил у Пети за две пайки хлеба с сахаром (эти брюки еще пришлось ушивать в поясе и удлинять — чем только не приходится заниматься зэку в тюрьме).

В нарушение всех правил часто маму с Любаней запускали даже за стекло. Мы общались в комнате свиданий, и я мог обнимать Любаню, мы целовались (мама целомудренно отворачивалась).

Эти свидания, как и поцелуи, оставляли странное послевкусие. Стоило захлопнуться двери камеры — и все только что происшедшее уже воспринималось как сон. Примерно как в сказке, где в один момент шикарная карета превращается в тыкву. Уже через полчаса я не мог точно сказать, было ли это или показалось. Что-то внутри не давало успокоиться, и слово «никогда» всплывало в голове. СПБ. Вечная койка. Смогу ли я обнять Любаню так, как и прежде, вне этих проклятых стен и решеток? Ответа на этот вопрос никто не знал.