Изменники Рима [ЛП][Traitors of Rome]

Катон цеплялся за эту мысль, так как он находил, что мысль о том, что он никогда больше не сможет увидеть своего сына, почти невыносимой. Даже если на их освобождение потребуются годы, он может вернуться в Рим лишь потерянной тенью того человека, которым когда-то был, и Луций может не узнать его. Это наполнило его сердце горем, и были моменты, когда он поддавался своим страданиям, сидя, обняв колени в углу своей камеры. Это никогда не длилось долго; когда он понимал, что настроение у него пропало, он заставлял себя вставать и делать все, что мог, в замкнутом пространстве. Он мог растягиваться, делать приседания, отжимания и ограниченное количество других упражнений, чтобы сохранять свое тело гибким и сильным, насколько это возможно. Но он уже чувствовал, как голод разъедает его, и был уверен, что кости его стройного тела становились все более и более заметными с течением времени.

Ему не нужно было убеждать Аполлония делать то же самое, поскольку агент был полон решимости быть готовым действовать, если когда-либо представится возможность побега, какой бы маловероятной она ни была из-за режима, который парфяне установили для своих пленников. Дверь в камеру открывали только тогда, когда охранники приходили забирать заключенного на смерть, или когда заключенный умер и тело извлекали.

Влажный воздух сильно повлиял на Катона, и его все чаще и чаще мучили приступы мучительного кашля. Он молился Асклепию, чтобы тот помог ему выздороветь и не умереть от изнурительной болезни в этом ужасном месте. Если такова его судьба, то он надеялся, что он достаточно хорошо послужил Риму, чтобы получить право войти на Поля Элизиума в загробной жизни.

Его мысли были прерваны голосом агента.

- Катон… Катон!

Катон встал и повернул плечи, чтобы уменьшить напряжение, которое возникло из-за того, что он прислонился к стене. Подойдя к двери, он наклонился и приложил рот к решетке. - Я здесь. Что?

- Мне нужно кое-что тебе сказать.

- Так?

Последовала пауза, прежде чем Аполлоний продолжил. - Я хотел извиниться, трибун. Мне жаль, что я не мог сказать тебе истинную цель моей миссии.

- Да. Это жалость. Ты должен был мне доверять.

- Какая разница, даже если бы я сказал? Вологез все равно бы нашел мои заметки. Интересно, не приходило ли тебе в голову, что он мог пощадить нас, потому что посчитал бы твое удивление искренним?