Чулымские повести

Пристальней других пригляделась к Александре Аксинья Карпушева. Ну, мужик замолчал, конечно, и нехватки скрутят кого хошь… Однако угнетается баба чем-то и другим, видно же! Что же ее точит? Посидеть бы вместях, авось и объявится тот червь. А как в советном слове она нуждается — как не помочь!

Нашлась зацепочка для разговора. В обеденный перерыв, в столовой, Аксинья этаким легоньким голосом попросила:

— Мы с тобой, Шура, во вторую смену завтра. Не откажи, подмогни перебрать картошку. Да та и штука, что Ваня днем в сапожной, а малым — где им поднимать полны ведра! Я ж под кровать ссыпать буду.

Ну, подсобить так подсобить. Догадается, поди-ка, Аксинья, накладет той же картошки. Все не куплена, все давай сюда.

Карпушева жила, пожалуй, на особицу в поселке. Жила без мужа — до войны еще помер, четырех сынов поднимала, а вот завидовали же ей и замужние, и менее детные одинокие бабы.

Все делалось, все управлялось у Аксиньи как бы само собой. У нее и в огороде родится, и сено она накосит и смечет вовремя. До зимы успеет сухонькими дровишками запастись, ту же стайку обмажет глиной и тепло корове… Нет, никто со стороны Аксинье не помогал, все сама да ребятишки. Вот хотя бы и ребятишки… В мать пошли — ухватистые. Другие мальцы — поглядишь летом, шкуру на солнце днями жарят, а сироты то на Чулыме, то на озере Пожильде промышляют, и рыба в бараке у Карпушевой без переводу. Мало того, на зиму кошель-два впрок насушат и после, в супе, дорога она, рыбка. Опять же и ягод разных осенью натаскают. Кому-то дождик, кому-то холодно, а Аксиньины сыновья все по кустам лазят и одной только смородины в сельпо сдадут немало ведер. Сдадут, и бери-ка ты, мать, в том сельпе — ягода в госпитали шла — нитки, иголки, мыло, муку пшеничную, а то и ситочки на рубахи, как есть он, товар, в лавке.

Вот так и жила Аксинья — жила по давней дедовой мудрости: потопашь — полопашь! Ну и тем еще Карпушева на славе, что блюла себя. Овдовела в тридцать восемь лет и никаких там шалостей. Легко ли бабе гасить в себе естество женское, легко ли нести тот тяжкий крест верности мужу. А несла и дождалась награды. После уж, когда вошли в лета дети — второй, Иван, в сорок четвертом погиб под Ленинградом, да оглянулись, сказали с гордостью самое дорогое для матери: святая ты у нас, мама!

Она, Карпушева, тут же, на Чулымской жила, ее барак правую сторону улицы открывал. Это как от шпалозавода Проходной идти.

… В подполье с лампой полезла хозяйка, а принимала наверху и ссыпала картошку Александра. К внутренней стороне деревянных ножек кровати поставили на ребро две горбылины — так не рассыплется, не раскатится картошка по полу.

— Крупная она у тебя! Да ты на землю-то навозу кладешь, как постель стелешь…

— Как не кормить землицу — надо. Ты, Шура, устала, полезай сюда, отдохни.