Тюрьма [СИ]

— Ты шутишь…

— Я не шучу, — спокойно возразила она.

— Но зачем, Инга?

— Я так люблю тебя, а он…

— Ах, милая, — встрепенулся Архипов, — да я все это время, в тюрьме и в лагере, только и думал…

Теперь он мятежно встряхивался, пытаясь сбросить оцепенение, затем вдруг ударил себя кулаками в грудь и с хмельной извилистостью побежал к жене, шарообразно сующимися из глазниц взглядом высматривая, не думает ли она скрыться от него. Однако это движение она резким жестом остановила, на уме у нее было рассказать все как на духу.

— А что сделал он, судья этот? Отнял тебя у меня, а ради чего, спрашивается? Воспользовался твоей глупой и в сущности невинной шалостью… У тебя была неплохая работа, дом, жена, а он растоптал все, этот необыкновенный человек, этот властелин человеческих судеб. Вообрази первую после вынесения приговора ночь. Глухо, как если бы полночь. Или в самом деле середина ночи. Само собой, рассвет скоро, да… А я все не могу сомкнуть глаз. Невмочь, нет сил, дух вон, а сна ни в одном глазу. Ох, Саша, это тебе не каторжные душонки на зоне лущить! Тут все-таки большой человек, он, наверное, порой и в мантии красуется. Я думала даже не столько о тебе, сколько о нем. Я даже как-то благоговела перед ним, перед его мощью. Казалось бы, первая ночь, она самая страшная, а со временем привыкаешь. Но нет, я без конца ужасалась. Только потом кое-как приладилась… Как бы это выразить, ну, примирилась с одной мыслью… Я должна отомстить ему за тебя, вот что мне пришло в голову. Это же невыносимо — то, что он с тобой сделал. Я полюбила эту мысль, облюбовала ее. Можешь мне поверить, я научилась оседлывать ее. А стоит оседлать… Она сама совалась в промежуток, да, ей, похоже, лучше всего было у меня между ног, где ей казалось особенно красиво и удобно, благоприятно, ну так, значит, и носились мы — дай Бог! — то есть она вскачь, я верхом. У меня ноги тоже, сам знаешь, дай Бог всякой, я все еще хороша собой, хотя приговор судьи заставил меня сразу много постареть. Короче, сунется она, та мысль, я и обомлею, сладко замирает все внутри… а она ласково так обвивала мое бедро, сновала… и вот она уже трется о другое мое бедро… Дураком будешь, если подумаешь, будто я не хранила тебе верность. У меня с ней все было прилично, просто рассказ выходит такой особенный и немного странный, но ты вслушивайся и вдумывайся, а не цепляйся за первое, что стукнет в голову. Хотелось как-то ей польстить, она была ведь великодушна… Я не шучу, Саша, это действительно было живо и очень даже жизнеспособно. Иногда казалось, что она заглядывает вопросительно в глаза, как бы просит о чем-то или ждет знака, что я ее понимаю. Раньше, когда мы жили себе, как люди среднего звена, просто как самые обычные муж и жена, мы были беспечны, а оттого грубы и ограничены, и понять подобное тонкое обращение… ну, где уж нам было! А тогда, когда тебя с меня из-за проклятого судьи срезало, как ножом с хлеба краюху, и я стала все равно как освежеванная, тогда я много чего поняла. И хоть все это по виду телесно… и как же, Саша, могло быть иначе, если все-таки трудно далась мне та мысль, пришлось крепко поворочаться и словно перелопатить всю свою жизнь… хоть, говорю, телесно, но это только одна видимость телесности, а на самом деле необычайное волнение, такой ужас и восторг, что тела в эти удивительные мгновения чаще всего попросту не сознаешь и не чувствуешь. Ты наверняка не по задумке и не по безудержной жажде возмездия убивал, как бы неумышленно, потому и не понимаешь толком всего этого.