Трава-мурава

Эти невеселые мысли о слабостях человеческих уже не впервые одолевали Преснякова, и в редкие минуты какого-то наивного благодушия он понимал, что во многом тут виновато его особое положение беспомощного инвалида, а не недостатки рода человеческого; что он напрасно гневается там, где никогда прежде у него не возникало и тени неудовольствия: расшумятся ли и разволнуются уставшие женщины в очереди, не уступят ему место в автобусе… Нет, подобные мелочи никогда прежде не раздражали Петра Ивановича, по крайней мере, он не делал на этой зыбкой и неверной основе каких-либо горьких выводов о людях вообще, о всем обществе, в котором ему доводится жить. Так было. И он сам не может сказать, когда, с каких пор в его сердце стала все чаще и чаще гостить эта тихая тоска по человеческой доброте, по теплому человеческому слову. Может быть, с того вечера, когда у них ночевал Щетихин? Или еще раньше, на встрече Нового года в компании сослуживцев Елены Васильевны? Но имеет ли он право предъявлять людям, в том числе и своей жене, какой-либо счет? Разве Елена выходила замуж за такого вот безрукого калеку? Следовательно, никаких обязательств перед калекой она не брала. Разве люди виноваты, что на них обрушились беды и несчастья войны? Они не виноваты в своих душевных ранах, как не виноват и Пресняков в своих. Но все эти вопросы и рассуждения только сильнее бередили душу, и сильнее она болела и страстно желала ласкового слова, доброты и участия. Но в каком виде оно могло явиться к нему, обреченному на одинокое и замкнутое существование? Только в единственном — в облике Елены Васильевны. Однако отношения с женой странным образом осложнились за последнее время. Однажды она в минуту горячей вспышки призналась ему, что ей тяжело, что она просит перестать его дичиться, отделяться от людей, просит перестать глядеть хотя бы на нее волком, подозревать в измене и все такое прочее.

— Ты пойми, что это в конце концов невыносимо! — крикнула в отчаянии Елена Васильевна.

Но что он мог поделать с собой? Он чувствовал, что в нем живет уже какая-то иная сила, что ему доставляет горькую сладость сознание своей отверженности — иначе как бы он вообще жил вот с этими холодными клешнями вместо рук?