Избранные произведения. II том

Он произнес слово «портеньо» с неподражаемым пафосом и при этом еще с гордостью огляделся вокруг. «Портеньос» называют себя коренные жители Аргентины в отличие от различного рода переселенцев и эмигрантов, и любой из «портеньос убежден, что, безусловно превосходит приезжих некими неоспоримыми достоинствами, а кроме того, обладает в этой стране несравненно большими правами по сравнению с чужаками. Но напрасно эспада думал, что произведет большое впечатление на великана своим выпадом. Тот, казалось, не придал им вообще никакого значения. Эспада просто вышел из себя и, едва сдерживаясь, процедил сквозь зубы:

— Вы позволили себе пренебрежительно отозваться обо мне. Не желаете ли взять свои слова обратно?

— Зачем же? Не вижу в этом никакой необходимости. Как вам уже известно, я — немец. Все немцы любят точность, и если я сказал, что словами бизона не уложишь, то, значит, так оно и есть.

— Каррахо![526] Какая наглость! Я, самый знаменитый в этой стране эспада, должен терпеть издевательства какого-то немца! Интересно, что вы скажете на то, что я готов немедленно распороть ваше немецкое брюхо моим аргентинским клинком?

— Ничего. Я ничего не скажу, потому что угроза ваша — пустая и не стоит ответа, — ответил Хаммер и переменил позу на более комфортную для его большого тела, не сводя взгляда с портеньо.

В этом взгляде можно было прочесть многое, но только не злость. Однако на распетушившегося эспаду этот взгляд подействовал, как удар током. Он подскочил к обидчику и, запинаясь от захлестнувшей его ярости, спросил:

— И вы что же, не принесете мне извинения за ваши оскорбительные слова в мой адрес?

— Нет, не принесу.

— Тогда я докажу всем здесь собравшимся, что вы трус! И сделаю это немедленно!

И он бросился на немца с кулаками. Но тот ловко и резко уклонился от удара, потом схватил эспаду за обе руки, прижал их вплотную к его туловищу и так, с прижатыми руками, и поднял его в воздух и отшвырнул к стене.

Одновременно с тем, как тело эспады рухнуло вдоль стены на пол, все посетители кафе повскакали со своих мест. Антонио Перильо был одет хотя и не столь хорошо, как его противник, но тоже на европейский лад, поэтому трудно было ожидать, что он сумеет спрятать под тесным сюртуком длинный нож, которым пользуются обычно гаучо[527] и с которым все прочие, заносчиво именующие себя «портеньос», как правило, не расстаются. Однако Перильо все же вытащил откуда-то такой нож и, бешено сверкая глазами, пошел с ним на противника. Но тот даже ни на дюйм не сдвинулся со своего места, подождал, пока Перильо подойдет поближе, и молниеносным движением перехватил занесенную над ним руку с ножом, сжав ее с такой силой, что эспада, взвыв от боли, выронил нож на пол. И тогда немец бросил ему презрительно:

— Веди себя потише, Антонио Перильо! У тебя отвратительные манеры! Мы находимся в Буэнос-Айресе, а не в Салине-дель-Кондор. Ты понял?

— Салина-дель-Кондор? — испуганно пролепетал утративший вдруг весь свой боевой пыл эспада. — Где это? Я не знаю такого места…