И жизнью, и смертью

Жена Ведерникова унесла девочку в глубь здания, и когда через несколько дней, уже после победы, Григорий спросил о подкидыше, оказалось, что ребенок так и остался в семье Ведерниковых. И назвали девочку Светланой Советской.

Когда детский плач затих, Григорий оглядел товарищей сияющими глазами:

— Есть оружие! Есть чем воевать, товарищи!

Но на следующий день, когда повсюду шли решающие бои, когда в руках восставших оказались все вокзалы, градоначальство, телеграф, телефонная станция и Симоновские пороховые склады, а Алексеевское военное училище в Лефортове стиснули кольцом безжалостной осады, МК и ВРК снова заседали поздно вечером за круглым столом.

Говорил Скворцов-Степанов, яростно блестя очками, пощипывая по привычке бородку:

— Итак, товарищи, Всероссийским исполнительным комитетом железнодорожников, сиречь небезызвестным соглашательским Викжелем, при полной поддержке патриарха, и нам, большевикам, и так называемому Комитету общественной безопасности во главе с Рудневым и Рябцевым предъявлен ультиматум. Викжелю, видите ли, желательно перемирие, — они жаждут остановить кровопролитие, у них, видите ли, нежные сердца! Нам не стоило бы и минуты тратить на чтение сего позорного манускрипта, но в случае отказа от перемирия викжелевцы грозят объявить железнодорожную забастовку.

— Они остановят движение наших эшелонов на Москву и будут беспрепятственно пропускать эшелоны Духонина и Керенского? — усмехнулся Ярославский.

— Видимо, так сие и замыслено, — кивнул Скворцов.

Григорий не мог сидеть спокойно, то и дело без нужды протирал очки, близоруко вглядываясь в говоривших и перечитывая лежавшие перед ним телеграммы. В пути к Москве находились эшелоны с красногвардейцами из Шуи, Минска, Коврова, Владимира, Твери. Из Иваново-Вознесенска ехали отряды во главе с Фрунзе. Если эшелоны задержатся, а Рябцев и Ровный получат подкрепление, все полетит к черту. Столько жертв, столько пролитой крови!

Он попросил слова. Говорил о преступности перемирия с белыми. Говорил горячо, страстно, оглядываясь на Подбельского, на Ведерникова, на Голенко. Когда он сел, худой, с провалившимися от голода и бессонницы глазами, и принялся нервно протирать очки, встал Ногин.

— Да, крови пролито немало, — веско и внушительно заговорил он. — И именно эта кровь обязывает нас ко многому. Нужна передышка. У Рябцева силы на исходе, и он вынужден будет сдаться. Неужели сейчас мы можем начать штурм Кремля, неужели у кого-нибудь из русских людей поднимется рука стрелять по многовековой нашей святыне? Если мы пойдем на это, многие честные люди перестанут подавать нам руку. Я — за перемирие, за переговоры с Рябцевым! За! Я могу снова взять на себя горькую и печальную обязанность…

И Ногин настоял на перемирии, оно было заключено.

Григорий и раньше с удивлением присматривался к Ногину и не мог понять его стремления найти мирное решение конфликта, его готовности идти на бесконечные переговоры, на компромисс с заведомыми врагами, от которых можно ждать только предательства. С трудом верилось, что Ногин — это тот самый бесстрашный Макар, кто прошел через казематы десятков тюрем, в том числе предварилки на Шпалерке, Трубецкого бастиона Петропавловки, Николаевской и Ломжинской тюрем, Макар, который бежал из тобольской ссылки, бежал с Кольского полуострова, бежал из енисейской, кто множество раз видел Владимира Ильича и разговаривал с ним, был делегатом Пятого и Шестого съездов партии. Разве не видит он, что всякое перемирие сейчас просто преступно, что оно будет передышкой только для белых?