Друзья и недруги. Том 2

– После десятого удара я перестал считать, – говорил Джеффри. – Впился ногтями в деревянную плаху – до сих пор помню, какая она шершавая и сколько заноз я тогда получил! – и стиснул зубы.

Он стиснул зубы до скрежета – не столько от жгучей боли, сколько из упрямства, охватившего его в тот момент. Он не будет кричать. Как бы ни буйствовал отчим, пусть даже засечет его до смерти, но криков Джеффри никто не услышит. Поэтому он только вздрагивал под новым ударом и молчал. Лишь со слезами не смог совладать – они беззвучно катились по лицу.

Краем глаза он увидел, что сэр Лайонел, забыв об охоте, стоит неподалеку, сложив руки на груди, и наблюдает за происходящим с каким-то особенно пристальным интересом. Потом он увидел мать: она попыталась перехватить руку отчима, но безуспешно. Увидел, как она бросилась к сэру Лайонелу, упала перед ним на колени и, запрокинув голову, горячо умоляла, в отчаянии прижимая руки к груди. Сэр Лайонел нехотя перевел на нее взгляд и молча слушал, пока она, задохнувшись, не смолкла. Тяжело усмехнувшись в ответ, лорд Гисборн вновь посмотрел на Джеффри.

Уже не чувствуя боли и почти теряя сознание, Джеффри встретился с ним глазами.

– Я знал, что сэр Лайонел – мой отец. Но в тот момент по его ответному взгляду я понял, что и он прекрасно знал, кем я ему довожусь. Знал, но молчал. Наверное, мать осмелилась напомнить ему, – совсем тихо, одними губами сказал Джеффри.

Сэр Лайонел медленно поднял руку, безмолвно приказывая отчиму Джеффри прекратить порку. Занесенные было прутья замерли – слуга, конечно же, не посмел ослушаться господина. Джеффри хотел подняться, но не смог шевельнуться. Последнее, что он слышал, прежде чем провалиться в надвигавшуюся темноту, были слова сэра Лайонела, обращенные к его матери:

– Вытри слезы и займись мальчишкой. Я пришлю к нему лекаря.

– Не знаю, как долго я был без сознания. Очнувшись, я понял, что лежу в постели, на груди. Спина горела огнем, к ней прикасались чем-то мягким и влажным, то умеряя боль, то заставляя вздрагивать, как от ожога. Я почувствовал, что простыня подо мной сырая, понял, что обмочился, и, наверное, не один раз. Мне стало нестерпимо стыдно, и я еще крепче зажмурил глаза, – говорил Джеффри размеренным невыразительным голосом, а у Эллен внутри все сжималось от сопереживания и его боли, и его стыду. – И вдруг я услышал…

– Милдред, не плачь! – услышал он громкий мальчишеский голос. – Ведь лекарь сказал, что Джеффри поправится. Лучше давай поменяем компрессы на его спине: эти почти высохли.

В ответ прозвучал голос матери, хриплый от слез, но полный любви и благодарности к тому, кто утешал ее в эту минуту:

– Благослови вас Господь за доброе сердце, лорд Гай!

Услышав это имя, Джеффри, разом позабыв муки стыда, широко распахнул глаза и столкнулся взглядом с темно-ореховыми глазами молочного брата. Не только молочного – но об остальном мать, открыв сыну тайну его рождения, заклинала молчать, и Джеффри свято держал данное ей слово.