Мир, где тебя нет

Не полагаясь на зрение, она ловила его ответное слово, движение, вхдох. По струнам её восприятия, по нитям, которыми она улавливала колебания извне, оттенки чувств тех, с кем соприкоснулась, точно проводили лезвием. Диана ощущала рядом с собой не человека, но нечто концентрированное.

— За себя я не боюсь, — наконец, ответил он и не договорил. — Как... как мы узнаем?

Диана пожала плечами, зная, что своим зрением он увидит этот ответ.

— Полагаю, мы оба должны этого хотеть.

Она вспомнила день, когда сумела проникнуть в воспоминания Демиана. Тогда он пребывал на грани и не имел сил защитить себя. Это было посягательством, вторжением, и Диана не стала смотреть глубоко. Но то, что они искали теперь, пролегало глубже, неизмеримо глубже тех его воспоминаний. Теперь они дожны были довериться друг другу настолько полно, насколько это вообще возможно. Совершенное взаимопроникновение, близость, которой не достигнешь в постели.

Они оба знали, что подспудно думали об этой возможности: использовать физическую близость как путь к откровенности. Но также понимали и несвоевременность такого решения; это было бы словно свадьба прежде сговора. Словно предлагать что-то, не зная себя и друг друга. И потому для Дианы явилось неожиданностью, когда Демиан сел в постели и принялся стягивать с плеч дублет.

— Что вы делаете?..

— Устраиваюсь с удобством, — по голосу Диана угадала, что Демиан улыбнулся. — У вас очень уютная постель, сударыня.

Она ответно улыбнулась; слова Демиана немного ослабили оковы ожидания, подошедшего к последнему пределу, сомкнувшиеся на её сердце. Она увидела, как белеет полотно рубашки Магистра. Он лёг с ней бок о бок, так, что можно было почувствовать исходящее от его тела тепло. И в этот самый миг таким неудобным показалось платье со шнуровкой на спине, которую она не распустила, отослав Йолль. Прежде, вся во власти ожидания, Диана не ощущала неудобства, а теперь просто не осмелилась бы просить Магистра исполнить работу камеристки. Темнота и уединение действовали на неё магнетически, диктуя вполне определённый призыв: приблизиться к ждущему теплу рядом, отыскать во тьме его губы и позволить случиться тому, чего они оба хотели.

Диана с усилием избавилась от наваждения. Это была бы достойная сожаления любовь двоих увечных, попытка запаять друг другом пробоину, вытягивающую тепло из их нарушенных душ.

Рука Демиана обняла её и привлекла — со всеми её богатствами и уязвимой неполнотой, с решимостью и метаниями — к льняному теплу рубашки, к жару, волнами наплывающему сквозь ткань, к запаху: полыни, железа и ещё чего-то, едва уловимого, к его запаху. Зрячий в сгустившейся тьме, он нашёл её неподвижную от растерянности ладонь и, переплетя их пальцы, опустил себе на грудь.

Диана ощутила знакомое в вороте рубахи — резной, из дерева, знак Хозяйки на кожаном гайтане, мягко выделанном временем. Когда-то угловатые, линии амулета также сгладились, вещицу годами носили, не снимая. Едва ли как символ веры — как память. К безнадзорному, впроголодь, детству у Демиана было больше признательности, чем к древнему величию истинного родства, поставившего на нём отметину, как клеймом ставит кат.