Три самодержца. Дневники генеральши Богданович

17 апреля. Суворин доволен назначением Плеве, в речи Плеве ему понравились слова: «Мы переживаем время, в котором есть глубокий смысл» (что-то в этом роде). Суворин говорит, что Плеве первый сознается, что мы такое время переживаем, что это очень честно.

1 мая. Русский посол в Париже Урусов очень дельно говорил насчет прессы, что странное ее положение в России. Говорилось это по поводу беспорядков в Харьковской и Полтавской губ. и по поводу убийства Сипягина, что за границей циркулируют самые невероятные слухи. Газеты, менее расположенные к России, их печатают, а расположенные к России газеты являются в посольство за справками – правда ли это? Посольство никаких сведений дать не может, так как их не имеет. Тогда и эти газеты перепечатывают невероятные новости. Сказал он, что в Париже прямо говорится, что la Russie est en pleine rèvolution[83] и проч. Урусов говорит, что все эти слухи про Россию идут из Кракова и Пешта, что там есть comission[84], которая распускает все эти слухи, в которых есть всегда частица правды.

21 мая. Сейчас заходил Суворин прощаться – едет вечером в деревню. Третьего дня он был вызван Плеве, у которого оставался 1¾ часа. Присутствовал при этом свидании Зверев. Суворин говорил, что вначале он очень стеснялся, что Плеве как будто его исповедовал, что на исповеди он не был с 1861 года, а вдруг пришлось у Плеве исповедоваться, да еще очень подробно. Но под конец Суворин разошелся, начал горячо говорить про Земский собор и про многое другое. При этом он даже рассмешил Плеве, рассказав про свое свидание с Аксаковым после того, как Лорису не удалось провести Земский собор. Суворин высказывал сожаление, что это не удалось. Аксаков же сказал, что слава богу, что не удалось, так как гр. Н. П. Игнатьев собирался открыть его в храме Спасителя в Москве, в котором предполагалось поставить столы и всех усадить так, чтобы лицом сидели к алтарю. Одно было затруднение – как посадить председателя, ему пришлось бы сидеть спиной к царским вратам. Все так было бы сделано для того, чтобы на этом соборе не говорили – вот почему и слава богу, что это не удалось, – все это Игнатьев испакостил бы. По мнению Суворина (я так поняла), у него после свидания с Плеве явился на Плеве такой взгляд, он его не понял, что он такое – консерватор или либерал. Он – и то и другое – так ему показалось.

23 мая. Приходил к Е. В. гр. Игнатьев. Вот что мне удалось слышать из их разговора. Он говорил про Китай, что, когда затеяна была война, к нему приезжал гр. Муравьев, который тогда был министром иностранных дел, спросить его совета, как поступить – держать ли себя коллективно с другими державами. Игнатьев ему ответил – отнюдь этого не делать, а сейчас по телеграфу отправил депешу посланнику Гирсу, который болен, спросить об его здоровье и посоветовать ему для поправления оного ехать в Порт-Артур с семьей и там остаться подолее, но отнюдь не принимать участия во взятии Пекина. Игнатьев был и есть против занятия Порт-Артура, у которого бухта прескверная, никуда не годная. Тоже он против построенной Маньчжурской железной дороги – все это будет только пожирать русские деньги. Сказал он, что на его долю выпало провести границу – 10 тыс. верст между Китаем и Россией, что нам не следовало будить этого колосса, который нам теперь готовит много неприятностей. По его мнению, Муравьев был никуда не годный министр иностранных дел, что он его только ради его имени хотел взять в посольство секретарем, а затем Муравьев был назначен министром, приехал к нему и сказал: «Вы хотели меня сделать секретарем, а вот я – министр». Восток был совсем неведом Муравьеву.