Чебурашка

— Хорошо. А когда Зоя очнется? Это нормально, что она так долго без сознания?

— В данный момент пациентка спит. Сильный эмоциональный всплеск плюс успокоительные препараты и капельницы для нормализации работы сердца дают глубокий седативный эффект. Сон может продолжаться от тридцати шести до сорока восьми часов. Так что все в пределах нормы…

Когда я окончательно проснулась, стояла глубокая ночь. Бледный лунный свет лился сквозь полураскрытые жалюзи на высоких окнах, позволяя заметить темную макушку, уснувшего на стуле то ли Степы, то ли Матвея. Удивительно, сын и отец так похожи, что в темноте и не различить. Разве что сердцем. И оно подсказывает, что это не Степа. В сознание врываются воспоминания о том, как где-то там, в моем полусне, сын зовет Соколовского папой. Спокойно, обыденно и естественно, и кажется, будто так было всегда.

Все мои эмоции словно заморожены, отключены наркозом. Я вроде как полностью осознаю, что нахожусь в больнице, вспоминаю предшествующие события, но реакция на удивление безразличная.

Такой она остается и на следующий день. И вплоть до самой выписки. Я понимаю, что состояние обусловлено действием лекарств, но не хочу ничего менять. Пусть так.

Мне нужна эта эмоциональная передышка.

Я также спокойно реагирую на предложение уволиться. Даже не так. Я легко принимаю решение уйти с работы и думаю, не будь сейчас внутри эмоционального тормоза, то испытала бы колоссальное облегчение. Удивительное дело, я могла это сделать еще сразу, как получила сумасшедшие алименты от Матвея, но подсознательно считала, будто не имею на это право. Не заслужила. Не заработала. Стыдилась даже представить себя безработной богачкой, живущей на дивиденды от капиталов, иждивенкой, бесполезной для родных и общества в целом. Более того, считала, что моя работа — это и есть я. И если не станет ее, то и от меня ничего не останется. Удивительно, ведь я совсем забыла, что преподавание в школе мне в общем-то даже не нравится.