Жизнь — минуты, годы...
- Автор: Мейгеш Юрий Васильевич
- Год: 1981
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- Переводчик: Юрий Афанасьевич Саенко
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Жизнь — минуты, годы...». Краткое содержание книги:
Тема любви, дружбы, человеческого достоинства, ответственности за свои слова и поступки — ведущая в творчестве писателя. В новых повестях «Жизнь — минуты, годы...» и «Сегодня и всегда», составивших эту книгу, Ю. Мейгеш остается верен ей.
— Ох, как ты выглядишь!.. — упрекнула его жена и принялась поправлять на нем галстук, хотя это была самая незначительная деталь его неаккуратности.
— Да будет тебе, Софья, я свататься не собираюсь, — отмахивался режиссер от заботливости жены. — А ты меня любишь и такого.
— Обдумайте, пожалуйста, сами, — убеждал Рущак. — Разве это так просто: в петлю! Речь идет о казни человека, об уничтожении целого душевного мира… Да и нельзя так легко: взять их! Как будто речь идет о слепых котятах.
Режиссер улыбнулся и сказал примирительно:
— Да… это резонно.
— Вот видите! — обрадовался Рущак. — Не следует в угоду дешевому эффекту стрелять направо и налево.
У Рущака были свои взгляды на борьбу со злом, включавшие в себя запрет на показ зла в каком-либо плане, даже через осуждение, — тогда, мол, младшие поколения будут расти, не зная о существовании зла. Когда ему возражали, убеждали его, что в таком случае надо отбросить и всю историю человечества, он охотно соглашался: ну и отбрасывайте, не беда — м ы н а ч а л и п о д л и н н у ю и с т о р и ю ч е л о в е ч е с т в а.
Волынчук сел в кресло-трон и, покуривая, выпускал кольца дыма. Он был явно не в настроении, потому что на днях получил письмо от сына. Тот писал: не ждите.
Татьянка прижалась плечом к декорации и читала какую-то книгу, но, по всей видимости, была далека от того, что было в ней. Сашко топтался рядом, пытался подойти к ней, но не осмеливался. Эта робость постоянно приносила ему мучения и рождала зависть к тем, кому все давалось легко и просто. Думал: если бы я имел характер Белунка или, на худой конец, Онежко, тогда решительно подошел бы и прямо, при всех сказал ей: извини! И на этом бы покончил со всякой обидой.
Рабочие сцены, воспользовавшись паузой, монтировали декорацию к следующему действию (они были в таких же старинных одеждах, как и актеры, потому что тоже выступали в массовых сценах). Они были заняты своим делом и ни на что другое не обращали внимания, поэтому парень держался поближе к ним, даже пытался кое в чем помочь им, хотя и не очень умело.
Между тем вокруг споривших собрались уже и другие актеры театра.
— Видишь ли, Гавриил Степанович, если бы все шло по-твоему, — вмешался в разговор Сидоряк, — то тысячи людей не были бы казнены.
— Миллионы, — добавил Антон Петрович.
— Пожалуй, миллионы, — согласился с ним Сидоряк. — На совести одного людоеда Гитлера пятьдесят миллионов!..
Рущак пожал плечами и, почувствовав шаткость своей позиции, сказал:
— Жизнь — сложная штука…
Волынчук, держась за подлокотники кресла, мрачно, будто нарочно тоном тупого Помощника, добавил:
— А для кое-кого вся сложность только в одном: как бы поесть…
Он не успел закончить своей мысли, потому что Сидоряк резко прервал его:
— Этого достаточно животному, человеку же надо неизмеримо больше!
Но у Волынчука была своя твердая позиция, своя убежденность, которую он не умел, а вернее, не хотел половинить.
— А вы смотрите на все проще, — возразил он Сидоряку, как всегда взвешивая каждое слово. — Проще смотрите на жизнь…
— Вы правы, Кирилл Данилович, — согласился Сидоряк, — но только не упрощенно и не через черные очки… Учтите, если кого-нибудь сто раз назвать свиньей, тот начнет хрюкать.
Теперь уже Волынчук не дал возможности своему противнику укрепить позицию, поймав его, как ему показалось, на слабом месте, и, в соответствии со своим характером, тут же отреагировал:
— По-вашему, если разбойника сто раз назвать ангелом… у него вырастут крылья? — Волынчук белозубо улыбнулся и сказал свое обычное: — Оставим лучше этот разговор.
— Ты сегодня, Кирилл Данилович, какой-то злой, — упрекнул его Рущак, пытаясь разрядить спор.
— Вот и не подходите. — Решил молчать, зная, что наговорит такого, что и сам будет не рад.
— В жизни нужны и злые люди, — отозвался художник Белунка в своей обычной беспечальной манере.
— Что ж… — развел руками Рущак. — Сложная штука… Вот мы свершили революцию, построили социализм… Так?
— И что же вас удивляет?
— Да хотя бы вот этот наш спор… Я так представляю…
— Вон оно что! — искренне улыбнулся режиссер, входя во вкус полемики. — По-вашему выходит, что мы уже все сделали и поставили точку… А человечество, Гавриил Степанович, всегда будет идти вперед! Тем более что и до сих пор добрых полпланеты еще находится в затененном свете, как на нашей сцене.
То, что режиссер заговорил так просто, словно подхлестнуло Сашка, и в конфликте со своим характером он начал выпрямляться, как бы утверждаться в самом себе под влиянием четкой рассудительности. К черту все! Наконец, он сам себе хозяин! Или это, может быть, кому-то не нравится? Извините, но здесь уж исключительно ваше личное дело. Вот смотрите все! Стесняюсь? Нисколько! Я могу взять ее за руку у всех на глазах. Я не хочу кривить душой, я хочу быть самим собою. Хорошо, а ругаться все же не следует…