Конторщица

Пока я думала, скрипнула калитка и во дворе появилось еще одно действующее лицо: молодая женщина в заношенной фуфайке и резиновых сапогах. Судя по тому, что она была постарше Лиды, но неуловимо похожа на ее мать, это была сестра Лариса.

– Здрасти, явились, не запылились! – сделала гримасу она, откинув отросшую челку с глаз, – какие люди в нашей деревне! Что, в городе не понравилось тебе? Обратно вернулась?

– Да нет, приехала в гости, семью проведать, – нейтрально ответила я, рассматривая лидочкину сестру.

Лариса была посимпатичнее Лидочки, хотя концептуально такая же, как и все женщины этого семейства – толстозадая, коротконогая, с маловыраженной талией. Длинные, когда-то выкрашенные в желтоватый блонд волосы были небрежно сколоты в хвост и остро нуждались в мытье, зато глаза, хоть и подведены перламутрово-синим карандашом, однако, всё равно красивые, чуть миндалевидные, оливково-зеленого цвета. На вид ей можно было дать лет сорок. Хотя, по логике, она была старше Лиды всего года на два-три.

– Лариска, ты дрожжи принесла? – донеслось из сарая глухо.

Значит, стопроцентно, – сестра.

– Да где я вам их откопаю, в лавку уже неделю как не завозят! – таким же недовольным рявком огрызнулась сестра.

"Высокие отношения" – мелькнула мысль у меня.

– И как я, по-твоему, хлеб теперь печь буду? – возмущенно задала риторический вопрос лидочкина мать, выглянув из сарая.

– Дрожжи я привезла, – сказала я, перебивая Ларису. – Свежие.

– Так давай неси в дом, – велела лидочкина мать. Она вышла из сарая и, кряхтя, с ворчанием, сняла замызганный халат, под которым у нее оказалось вполне себе приличное бордовое шерстяное платье, правда заношенное.

Я подхватила одной рукой рюкзак и оглянулась на лидочкину сестру. Та, недовольно скривилась, но авоську взяла и с видом святой мученицы понесла за мной. Мать вытащила ключ из-под коврика у порога, отперла дом, и мы вошли внутрь.

В деревянной веранде пахло сухими яблоками, зверобоем и мятой. На дощатом некрашеном полу лежали в ряд плетеные круглые коврики. Мать с сестрой разулись на улице, глядя на них, сняла свои кроссовки и я. Но лидочкина мать внесла их в веранду со словами "куры щас обсерут", что сопровождалось раздраженным фырканьем сестры.

Внутри дом был большой и чистый "до скрипа", на дверях к каждой из четырех комнат висели одинаковые цветастые занавески с рюшами, каждая была перевязана лентой на бант.

Мы вошли в среднюю, где громко тикал голубой пузатый будильник на столе, это оказалась кухня, точнее в этой комнате был большой сервант с посудой, стол, полки, какие-то коробки с крупой и макаронами, начатые мешки с мукой и сахаром. Но следов приготовления пищи я не заметила. Очевидно, как и большинство крестьян, Скобелевы готовят где-то в пристройке, именуемой "летней кухней".

Я принялась выгружать подарки на стол. Мать и Лариса наблюдали за мной.