Тревожное счастье [изд. 1966 г.]

— Не люблю я этого человека, — сказала Антонина, когда Сеня и Виктор попрощались возле своей землянки.

Я понял — кого. Споткнувшись о камень, она взяла меня за рукав.

— Он мне любовное письмо написал.

— Кидала? — удивился я, и мне стало весело.

— О, если б вы знали, сколько мне пишут писем! Все молодые офицеры признаются в любви.

Мое веселое настроение сразу пропало. Я почувствовал, как сразу померк, стал земным, неинтересным ее необыкновенный образ, созданный моей фантазией. Появилось такое ощущение, что меня словно в чем-то обманули, зло пошутили над моей доверчивостью и юношеской восторженностью.

«А ты и рада этому, глупая овечка? Тебе хочется, чтобы все признавались тебе в любви? Ну и вешайся на шею своим офицерам!»

Мне не хотелось, чтобы она продолжала об этом рассказывать, открывать свои сердечные тайны. Зачем мне их слушать?

На северо-западе полыхнула далекая зарница.

Антонина пугливо прижалась к моему плечу:

— Стреляют? Страшно…

— Страшно, что стреляют за десятки километров? — с иронией спросил я.

— Я не за себя боюсь. За вас.

— За меня?

— За тебя… И за всех… Если они прорвутся, вам некуда отступать. Залив не переплывешь.

К этому мы были готовы, не однажды разговаривали об этом. Что касается меня, то страха в моем сердце не было. Иное полоснуло меня по сердцу, болезненно и одновременно приятно, — это ее первое «ты» — за «тебя», которое она сказала так сердечно, как мог бы сказать только близкий человек, хороший друг. Всегда становится теплей на душе, когда знаешь, что кто-то рядом тревожится за тебя. И я простил ей письма. «Разве она виновата, что пишут! Она одна, красивая… И, наконец, меня не касаются ее личные, сердечные дела!»

Чтобы больше ничто не нарушало этого чувства, я поспешил попрощаться и крепко пожал ее маленькую горячую руку.

— Доброй ночи вам, Антонина Васильевна.

— Доброй ночи… Петро…

В центре позиции меня остановил Кидала, бросив в лицо луч карманного фонарика.

— Выключи батарейку! — приказал он.

Я молча выполнил его приказание. В густой тьме мы не видели друг друга, но я слышал его дыхание: он стоял шагах в двух от меня. Вспомнив его письмо к Антонине, я с любопытством ждал, к чему еще он может придраться. А что придерется, не сомневался.

— Что ж это ты?.. Так переживал по жене, страдал и уже заводишь шуры-муры…

— Какие шуры-муры?

— Хе! — неприятно хихикнул он. — Вся батарея говорит.

Я ожидал всего, но только не этого. Дикое обвинение! В других условиях, оскорбленный за Сашу, за себя, я, видимо, бросился бы на этого тупоголового циника с кулаками. Но субординация… И письмо… Я представил, как признавался в любви Степан Кидала, «высоконравственный» человек, и мне почему-то стало весело. К чему кулаки? Но к дьяволу и почтительную субординацию! Как он, так и ему!..

— Тебе что — завидно? — с издевкой спросил я.