Агент на передовой [Agent Running in the Field]

Она подцепляет вилочкой фондю, пригубливает винцо, потом добавляет кирша и, таким образом укрепившись, протягивает обе руки и берёт в них мои. Догадалась о Доме? Проинтуичила? Она могла бы податься в экстрасенсы. Её прозрения иногда меня пугают.

— Вот что я тебе скажу, Нат, — следует после небольшого раздумья. — Мне кажется, это твоё право — поступай так, как ты считаешь нужным, и гори они всё огнём. То же самое я говорю и себе. На этот раз мой черёд оплачивать счёт, целиком. Вот она, моя беззастенчивая честность. — Эта наша шутка никогда не устаревает.

Позже, уже в постели, на той же счастливой ноте я благодарю её за великодушие, которое она проявляла все эти годы, а она произносит в ответ всякие тёплые слова в мой адрес, пока Стеф отбивает каблуки на танцах (хочется так думать), и тут я делюсь с ней мыслью, что сейчас самый подходящий момент открыть дочери глаза на то, чем занимается её отец… насколько это позволяет Контора. Пора ей уже всё узнать, говорю я, и лучше от меня, чем от кого-то другого. Я мог бы добавить, хотя этого не сделал, что после возвращения в родные пенаты меня всё сильнее раздражало её беспечное высокомерие и ещё подростковая привычка терпеть меня как неизбежное домашнее неудобство или, того хуже, плюхаться ко мне на колени, как к этакому старичку-ворчуну, обычно на глазах у своего очередного ухажёра. А ещё, если уж быть до конца честным, меня раздражало то, что, глядя на достижения Прю, видного юриста в области прав человека, Стеф считала меня неудачником.

Первая реакция матери-адвокатессы — настороженность. И как же я собираюсь открыть ей глаза? С учётом вероятных ограничений. Вообще, каковы они и кто их устанавливает? Контора или я сам? И как я буду отвечать на её вопросы, если они последуют? Об этом я уже подумал? И уверен ли я в том, что в какой-то момент меня не занесёт? Мы оба хорошо знали, насколько непредсказуемы реакции Стеф и что мы с ней легко заводимся. Прецедентов не счесть. Ну и так далее.

Как всегда, предостережения Прю были на редкость здравыми и обоснованными. Подростковый период у Стеф проходил кошмарно, о чём мне даже не надо было напоминать. Мальчики, наркотики, отчаянные перепалки — вроде бы обычные в этом возрасте проблемы, но она превратила их в своего рода искусство. Пока я курсировал между заграничными разведотделами, Прю тратила всё свободное время на увещевания учителей и администрации, посещала родительские собрания, штудировала научные книги и газетные статьи, спрашивала совета у разных служб в интернете, как усмирить одержимую дочь, и во всём, естественно, винила себя.

Я делал всё от меня зависящее, чтобы разделить эту ношу: прилетал домой на выходные, участвовал в тайных совещаниях с психиатрами, психологами и прочими «ами». Все они сходились на том, что Стеф обладает повышенным интеллектом — кто бы сомневался, — умирает от скуки среди сверстников, отвергает дисциплину как экзистенциальную угрозу и считает учителей невыносимо занудными. Ей нужен вызов, интеллектуальное окружение, отвечающее её запросам… Вывод, по-моему, до смешного очевидный, но только не для Прю, которая, в отличие от меня, излишне доверяет мнению экспертов.