Троеточие… [litres]

– За ровесницу двадцатого века!

Но потом вечер выровняется и пройдет так, как планировала Лидка, – с красивыми речами, тонкими шутками, откровенно льстивыми комплиментами и даже парой медленных танцев. Юбилярша в свои шестьдесят пять выглядела моложаво, она, как и Женя, осталась сухощавой, стройной, с тонкими запястьями и щиколотками, в отличие от пышнотелых Ани и Ксени. Ну а эффектно одеться, чтобы прикрыть давно не идеальную шею или первые пигментные пятна на птичьих пальцах, она умела лучше всех. Лидка, как в салоне своей юности, проплывала вдоль стола с бокалом шампанского – чокнуться или шепнуть приятность кому-то из гостей, чтобы все чувствовали себя особенными.

– Узнаю нашу светскую львицу. Дай бог и мне в ее годы быть в такой форме, – уважительно шепнула Ксеня Жене.

– Та куда ты денешься? – хихикнула Женя. – А вот от меня такого кутежа не ждите – максимум наполеон с абрикотином.

– А ты скажи: «Хочу ресторан», и мы тебе сами праздник устроим, – отозвалась Анька.

– Это что, вместо подарков? Нет уж – обойдетесь! Готовьте что-то солидное и дельное. И не надо скидываться – чтобы каждая от себя, – приподнимая бокал и кивая соседям, продолжала вещать Женя.

К концу вечера, когда нужные дорогие гости раскланяются, Николенька рассчитается с официантами, раскрасневшаяся от шампанского Лида вдруг предложит пройтись по центру.

Они спустятся мимо обновленного «Золотого ключика» с шикарными панно и гигантскими стеклянными витринами на Дерибасовскую и, оставив позади Оперный, выйдут на Приморский бульвар.

– Как же хорошо, – вздохнет Ксеня, опираясь на руку своего Панкова, – какой вечер чудесный. Давайте на лавочке посидим.

Все послушно сели.

– Слушайте, а мы же первый раз в жизни вместе гуляем, – вдруг выдаст Аня. – Кошмар! Почти жизнь прошла, а мы так все вместе ни разу не гуляли.

– Ну здрасьте, – возмутится Лида. – Что значит не гуляли? А с мамой на выставке? Ты что, не помнишь? Еще Женька земли нажралась.

– Что вы врете! Да в каком году это было? – поперхнулась беломором Женя.

– Так это… Выставка всемирная, – подсказала Аня, – еще Нестор покойный был.

– Тысяча девятьсот десятый, – гробовым голосом произнесла Лида и, выдернув у Женьки беломор, глубоко затянулась. – Ужас, девочки, какая я древняя…

Она внезапно всхлипнула и рукой в сетчатой перчаточке подтерла веко.

– Ты чего? – обернулась Аня. – Лидочка, ты чего?

– Да, я старая! Старая! Вон смотрите! Новый памятникам потемкинцам на площади закладывают на фундаменте от Екатерины! А я помню и потемкинцев, и памятник Екатерине!

– Та ладно! Я его тоже помню! Я ж жила вон в том доме, – брякнула Аня и осеклась: – Ну, давно очень, когда-то. Так что ты не старая. Я ж не старая!

– Это кто тебе такое сказал? – покосилась на нее Женя.

А Лида продолжала сокрушаться:

– Я газеты читать не могу – вон мемориальную доску на киностудии Александру Довженко установили, что он тут работал с двадцать шестого по двадцать девятый, тут, мол, его колыбель творческого рождения, а я-то, я-то… Я его у нас дома пирожками кормила! Я Маяковского видела. Да что Маяковского! Сергея Эйзенштейна, который этих потемкинцев прославил, которые памятник теперь!..