Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества

А вот из «Записей военных лет»: «Женщины поняли, что их приход — самый дорогой подарок людям передних траншей Ленинграда. Они позабыли об усталости. Они хотели побывать у всех, кто держал оборону на этом участке. Они добирались до огневых гнезд, где и шепотом говорить нельзя. Поманив рукой, командир отделения подзывал двоих-троих ближайших бойцов, те подползали, получали подарки, обнимали своих гостей и, утирая глаза, уползали обратно — к винтовкам, уложенным на бруствере, к пулеметам».

Сходство двух последних отрывков очевидно. Публикуя «Записи» почти двадцатью годами позже повести, В. Кочетов не побоялся повторений. Не побоялся потому, что первое впечатление от таких потрясающих по драматизму событий, как эта встреча на передовой линии огня, неизгладимо, и впоследствии трудно выразить иными словами то, что когда-то вылилось из самых глубин сердца в торопливых заметках фронтового блокнота.

Таким образом, еще в начале творческого пути В. Кочетова отчетливо проявилась одна из его особенностей, о которой в беседе со студентами Литературного института имени А. М. Горького (1960) он скажет:

«Не знаю, кому как, а мне, в частности, необходимо хорошо узнать того, кто послужит прототипом героя моего произведения. Если я его не встречу, то, на худой конец, мне должны о нем подробно рассказать...

Не знаю, кто как, а я способен выдумывать и додумывать лишь в том случае, когда располагаю достаточным «живым» материалом»[28].

«Записи военных лет» показывают, что В. Кочетов хорошо знал бойцов и командиров Второй ДНО, которые послужили прототипами героев его повести. Но было бы ошибкой видеть в Селезневе — Гамильтона, в Фунтике — Бунтина или в политруке роты ВНОС, а потом командире стрелковой роты Загурине политрука Вагурина. В той же беседе со студентами В. Кочетов решительно восстал против «угадывания» реальных лиц, стоящих за персонажами его романов, называя это «нелепейшим занятием», не имеющим ничего общего с подлинной литературой, ибо, если даже писатель стремится передать прообразы «с наивозможнейшей похожестью», «все равно к читателю придут другие лица с чертами, заимствованными не от одного живого лица, а от многих, синтезированные, обобщенные. Это же элементарный закон художественного творчества...»[29].

При всей «похожести» героев повести на некоторых реальных лиц времен войны они являются именно синтезированными, обобщенными образами. Более того, даже в образе коллективного героя произведения — дивизии Лукомцева отражен боевой путь не только Второй дивизии народного ополчения, но и других ополченских дивизий. Поэтому коллективный герой повести, взятый в своем развитии, раскрывает славный боевой путь многих десятков и сотен тысяч советских людей в Отечественной войне.

Все сказанное еще не значит, что уже в этой повести писатель достиг той силы художественного обобщения, когда произведение становится событием в литературе. Достигнув определенных успехов в создании коллективного образа воюющего народа, он не всегда силен в искусстве индивидуализации. Пожалуй, только Кручинин и Загурин наделены своеобразными судьбами и характерами; остальным героям не хватает тех личностных черт и качеств, без которых нет полнокровного художественного образа. Недостаточно уверенно чувствует себя автор и в попытках раскрыть характеры изнутри.