Сибирский рассказ. Выпуск II

Он сел на белое, обглоданное ветром и временем бревно. Теперь дышалось ему совсем не так, как в машине, — тогда, возле телефонной будки, он здорово струхнул. Уж, думал, все, каюк. Конечно, было бы обидно умереть вот так нелепо, посреди улицы, сидя в машине. А, впрочем, сковырнуться на ходу — это не самый худший вариант, куда хуже валяться в больнице и ждать, когда тебя вконец замучают уколами и клизмами. «Пронесло!» Он вспомнил про Зину. Его ждет женщина, и это сейчас, вроде бы, самое важное. Важное, но не главное. Главное на сегодня другое: спросить ее кое о чем, узнать кое-что такое, что для него теперь важнее всего на свете… Так размышлял он, сидя на бревне, подбадривая себя, подхлестывая, накручивая и готовя к тому, чтобы встать и вернуться на поляну. Но время шло, а он все сидел, сгорбившись и задумчиво глядя на струящуюся у его ног речку…

Зина лежала на разостланном пледе. Закуска, прикрытая газетой, была разложена рядом на траве. Ему показалось, что Зина спит, но она тотчас подняла голову, как только он подошел к ней. Глаза у нее были сонные, лицо помято, в красных складках. Он весело подмигнул, достал коньяк, ловко вынул пробку. Под газетой стояла пластмассовые стаканчики. Он опустился на колени и налил в оба до краев.

— Ну, за то, чтобы все плохое проносило мимо нас, — сказал он, бережно приподняв стаканчик.

Она улыбнулась, но лицо при этом у нее было несчастное. Он выпил все до дна, она чуть пригубила и, как заботливая хозяйка, пододвинула поближе к нему немудреные закуски — колбасу, сыр, яблоки. Он не стал закусывать — открыл бутылку боржоми, отпил прямо из горлышка.

— Ты очень устал, — сказала она и притронулась к его руке. — Раньше этого не было.

Он посмотрел на свои руки и усмехнулся:

— Твердая рука — друг индейцев.

— Тебе надо отдохнуть. Ты сильно изменился.

— Постарел?

— Нет, что ты, я не то хотела, — она придвинулась к нему, заглянула снизу в лицо. — Ты же знаешь, с тобой мне всегда хорошо, надежно и спокойно. И я ничего не боюсь.

Он посмотрел на нее с усмешкой, помолчал, как бы размышляя, говорить или нет, и вдруг спросил:

— А с мужем, что же, боязно?

У нее удивленно расширились глаза, в них отразилось смятение — она потупилась, закусила губы. Никогда раньше он не заводил разговор про мужа и вообще про их семейные дела. Всегда они говорили между собой так, словно были молодые и вполне свободные люди. Большей частью говорила она — рассказывала про дела в лаборатории, про всякие чепуховые происшествия в поселке, пересказывала кинокартины, а он молча слушал. Никогда он не интересовался ни ее прошлым, ни настоящим, не заговаривал о будущем. Теперь этот прямо поставленный вопрос застал ее врасплох. Она почувствовала, что должна быть искренней, и сказала:

— Скучный он, боится всего, нерешительный. Неинтересно с ним.

Морохов хмуро кивнул и подлил себе коньяку, Зинин стаканчик был полон.

— Ну, давай, как говорят на Украине, щоб дома не журились! — сказал он, подмигнув ей.