Элегия Мёртвых

Он скривился от резанувшей раскалённым гвоздём по мозгу боли и поглядел на набухающее месиво лица сехлина, раздумывая, не пощадить ли его. Взяв след снова, Конор мог бы его отпустить, но не сразу, а как настанет пора покинуть Ноэстис. С покалеченной ногой и оторванными пальцами на преобладающей руке ему больше не быть солдатом.

Конор поднялся с корточек, стряхивая с топора кровь и размышляя, чем бы унять головную боль. К ночи он должен быть собранным и свежим настолько, насколько это вообще возможно.

– Импефия победит! – гаркнул вдруг сехлин. – Они найдут тепфя... Но, фудя по фсему, ты умфёшь раньфе...

Конор издал тихий разочарованный стон и ударил топором ему в лицо, войдя в беззубую местами челюсть. Тело сехлина затанцевало на стуле, но скоро угомонилось. Конор оглядел комнату. Крови от него изошло столько, что она, должно быть, просочилась через гнилые доски и затопила подвал.

Оставив топор в голове вампира, Конор рухнул на старый матрас, на котором спал. Его бросало то в жар, то в холод, выкручивало изнутри. Позывы к рвоте накинулись на его опять, и он скрючился, прикидывая, успеет ли доползти до ведра, или его стошнит прямо в лужу сехлинской крови. Через минуту приступ прошёл сам по себе, и Конор перевёл дух.

Он вспомнил, когда испытывал подобное. В детстве, когда подцепил какую-то заразу в голодный для всего Леттхейма год. И позже, когда проходил через обращение в логове Лэлеха. Боль и жар... Такие уничижительные, странные, мерзкие ощущения, приправленные беспомощностью и слабостью, которые пожирали его некстати. Как он пойдёт за Мину, как он будет сражаться, если устоять на ногах не может?

Да, это походило на обычную лихорадку. Однако острая резь в дёснах навела Конора на мысль о том, что же было причиной всему его состоянию.

Кровь маленькой гадюки, что же ещё. Он выхлебал её столько, что три дня после не мог прогнать ни похмельный туман, ни её вкус с языка, ни жуткий стояк. Она изменяла его, плавно подводила к какой-то новой ступени, и он не понимал, что будет дальше, кем он станет. А может и вконец загнётся.

Лишь бы не обратиться в человека. Чужое сердце не позволит, оно не будет биться в живой груди, но кто знает, на что ещё было способно его тело и её древняя кровь.

Он повалился набок как набитый камнями мешок. Глаза тут же закрылись. Перед тем, как уйти сознанием в пустоту, он подумал о Мину – о том, сумеет ли добраться до него прежде, чем его накроет финальная стадия. Ведь тот был началом, его первой зацепкой, через которую он выйдет на других. На распорядителя. А там и до императрицы рукой подать.