Филипп IV Красивый. 1285–1314

I. Ангерран де Мариньи

Вернемся к фламандцам и их спору с Филиппом Красивым, точнее, к 1308–1309 годам. Именно в этот период проявилось политическое влияние нового человека: Ангеррана де Мариньи, который смог выполнять функции министра иностранных дел, не имея другого титула, кроме титула камергера, а затем и роли "коадъютора" короля. Он был мелким нормандским дворянином, который, вероятно, начинал как конюший при камергере Гуго де Бувиле[330], а затем поступил на службу к королеве Жанне Наваррской в должности хлебодара. Он не был юристом, но обладал талантом интригана и был прирожденным дипломатом. За короткое время ему удалось войти в доверие к королеве и привлечь внимание Филиппа Красивого, который всегда привечал талантливых людей. С этого времени он должен был оказывать различные услуги королю, который предоставил ему под опеку кастелянство Иссудун. Будучи неофициальным советником королевы, он, несомненно, выполнил несколько миссий по ее приказу. Когда она умерла в 1305 году, он был одним из ее душеприказчиков, но Филипп Красивый уже назначил его камергером. Похоже, что Мариньи проявлял интерес к делам Фландрии, начиная с 1302 года. Сменив Бувиля на посту первого камергера, он стал по должности заведовать королевским дворцом, что дало ему возможность завязать контакты на высоком уровне и расширить спектр своей деятельности. Постепенно Филипп Красивый убедился в его полезности. Неуступчивость Ногаре (и Гийома де Плезиана) в вопросе посмертного суда над Бонифацием VIII, вероятно, утомила его. Теперь ему нужны были чемпионы, а не "примирители". Мариньи, умный, изобретательный, гибкий и реалистичный, был тем человеком, который подходил для этой работы. Не то чтобы Филипп Красивый что-то отнял у Ногаре (который был хранителем королевской печати) или Плезиана, но он поручал все более и более важные миссии Мариньи. Симпатия, которую он испытывал к нему, была слишком явной, чтобы не быть квалифицированной как фаворитизм. С возрастом он все больше полагался на Мариньи, с которым, к тому же, у него был идеальный симбиоз в ведении дел. По всей видимости, не раз он даже давал ему карт-бланш на ведение переговоров.

Но мы достаточно хорошо знаем Филиппа Красивого, чтобы думать, что он предварительно тщательно не изучил проблемы, порученные на разрешение Мариньи. То, что Мариньи иногда достаточно умело навязывал свою точку зрения королю, что он имел личное влияние на дела, почти не вызывает сомнений. Но, опять же, если бы не было согласия, Мариньи не смог бы ничего сделать. Более того, он получил реальное преобладание только в конце правления Филиппа Красивого и всего на один год. Также верно то, что этот искусный человек сумел завоевать доверие как короля, так и Климента V. Он был, несомненно, более остроумным, чем знающим, но он обладал находчивостью и практической сметкой, которые контрастировали с ученой аргументацией легистов. Он был человеком альтернативных решений, искусным в достижении прогресса в делах, хотя казалось, что он прибегает к полумерам, которые никого не удовлетворяют, он был более значим за столом переговоров, чем в военном деле, хотя он был рыцарского происхождения. Такой характер не мог не понравиться Филиппу Красивому, который, как мы знаем, никогда не надеялся на сражения, даже если они были победоносными. Пришло время, когда король поделился с Мариньи — и только с ним! — точным знанием возможностей королевской казны. Поэтому он знал, что можно финансировать, а что нет и где следует остановиться не рискуя. Этот требовательный реализм был его отличительной чертой; но он был характерен и для Филиппа Красивого. Тем не менее, Мариньи по-своему оставался феодалом, или, скорее, мечтал стать великим бароном; он не переставал увеличивать свои владения, безостановочно накапливать замки и сеньории.