Земля под копытами

Пустырь кончился. Я перелез через жерди ограды и пошел межой. Картошка была выкопана, снесена в кучи и накрыта усохшей ботвой. На круглых буртах под открытым небом лежали оранжевые тыквы. Вдоль межи торчали будылья подсолнуха. Я гладил их ладонью. Прямо передо мною вспорхнула стая воробьев. Вдоль межи поднимались из чернозема какие-то красные, почти рубиновые цветочки, похожие на колокольчики. Я улыбнулся сам не знаю чему. Казалось, все это я когда-то знал, любил, и теперь оно мне снится. В вишеннике стоял терпкий запах винного погреба. На коре старых деревьев медвянисто розовел вишневый клей, по-осеннему тугой, с шершавой коркой. Я жевал клей вместе с чешуйками вишневой коры, ощущая горьковатый вкус дождевой воды, живицы.

По ту сторону оврага выстраивалась новая пакульская улица — деревца в палисадниках были еще молодые, невысокие, и кирпичные коттеджи с мансардами, окрашенные в белый, синий и зеленый цвет, возвышались над ними тучными кирпичными Гулливерами, которые забрели в страну лилипутов, их выпуклые цинковые и шиферные крыши напоминали аэростаты, хотя и прикрепленные к земле, но исполненные мечтой о небе. Хуторок Харлана, отгороженный от Пакуля колхозным двором, не входил в генеральный план застройки села, участков для строительства здесь не выделяли, и он был обречен на естественное, биологическое, как говорил Петро, исчезновение. Наверное, через какой-нибудь десяток лет здесь будет колоситься поле.

Темно-серые тыны, заборчики, частоколы, сарайчики и хаты хутора, опоясанные под самые стрехи будыльями кукурузы и вымолоченными снопами, так прочно укоренились, вросли в жирный чернозем, что я почувствовал: стоит мне на минутку остановиться посреди улочки, как и я тоже начну врастать в пакульскую землю. Харлан иногда наведывался на свой хутор, но всегда лишь на несколько часов, ночевать никогда не оставался. Петро тоже был исполнен мистического недоверия к пакульскому вязкому чернозему, словно боялся врасти в него и уже не выбраться: «Хотя один раз в три месяца мне нужно взглянуть на Пакуль, убедиться, что он еще есть, и есть хуторок на краю Пакуля, есть околица Пакуля — Рог, где я родился, и есть по ту сторону болота лес, в котором живет, по теткиным рассказам, нечистая сила. Мой Пакуль — это единственная иллюзия, которую я себе позволяю. Но сумерек в Пакуле я боюсь — черт знает что лезет в голову, мы ведь с тобой, Шишига, хоть ты и притулился сызмальства к городу, на бесчисленное множество поколений в глубину — полещуки, лесные люди…»