Обжигающий лёд [СИ]

И мужчина сразу почувствовал, что отношение Виви изменилось. Она, всего час назад с жаром отдававшаяся ему, полчаса назад веселившая его, когда они ели и пять минут назад отчитывающая его и говорящая, что не собирается жалеть, сейчас выглядела отстранённой и равнодушной.

«А это неприятно», — констатировал он. «Такой я Виви видел два года подряд, и она меня устраивала. Но теперь зная, что там за этой стеной отчуждения — тёплая, добрая и такая желанная сейчас женщина, я хочу видеть именно ту Виви, а не ледышку с холодными глазами… Только вот, как её вернуть?.. Придётся рассказывать о себе?» — он поморщился от такой перспективы, но взвесив всё, со скрипом в сердце, вслух мрачно произнёс, когда она домыла его ногу и, похоже, собралась вставать из ванны:

— Виви, я на самом деле не знаю, что тебе рассказывать из жизни в детском доме. Это чужой для тебя мир, в котором многое может шокировать. Но что по стандартам детского дома — вполне естественно… Я уже говорил, что дети там, как волчата — никому не доверяют и рассчитывают на себя. Я был такой же, как все.

Виви, услышав сказанное, моментально воспряла духом, и осторожно подбирая слова, сказала:

— Яр, я приблизительно понимаю, какова жизнь в детдоме и хотела лишь узнать, например, как и когда ты там оказался. Или были ли у тебя друзья и поддерживаешь ли ты с ними отношения сейчас… Понимаешь? Не всё досконально. Я не требую выворачивать передо мной душу, — «по крайней мере, пока», — добавила она про себя. — Или, например, ещё — вспоминаешь кого-нибудь из воспитателей с теплом? — она решила пока остановиться с вопросами, надеясь потом задать следующие.

— Ну, хорошо, — он нехотя кивнул. — Насколько я знаю, мать сразу отказалась от меня в роддоме, поэтому только детдомовскую жизнь я и знал. И, кстати, на самом деле считаю, что это не такой уж плохой вариант. Тем, кто не знал семьи с рождения, легче привыкнуть к жизни в интернатах, чем тем, кто попал туда из-за лишения родителей прав на детей, или их смерти, или ещё чего-нибудь. Пожившие в семье чаще всего ломались морально, оказываясь в детдоме, чем те, кто всю жизнь там жил. Насчёт друзей… Не сказал бы, что был кто-то реально близкий, с которым бы меня связывала крепкая дружба. Я держался особняком или может правильнее, что от меня держались подальше. Дело в том, что я формально не подходил ни к одной группе детей. Ну, знаешь там, хулиганы, тихони, заучки и прочее. Учёба мне всегда давалась легко, и я практически был отличником. Но при этом не был заучкой или тихоней. Наоборот, чуть что я бросался в драку и порой проявлял такую агрессию, что воспитатели приходили в ужас. И был наглым, мог кого угодно обхамить… Короче, от меня шарахались все, а кто не шарахался — лебезили передо мной и пытались угодить, надеясь, что я в ответ буду их защищать от других агрессивных детей. Но такие подлизы не вызывали у меня тёплых эмоций, и поэтому сейчас я ни с кем из них не поддерживаю отношения. Да и, в общем-то, почти никого не осталось. Некоторых убили, некоторые сами пропали, кто-то в тюрьме, кто-то сильно пьёт… В общем, и взрослая жизнь оказалась у них не лучше, чем детская… Воспитатели? Нет, никого из них не вспоминаю с теплом. И, кстати, ты права — они меня помнят, и реально моё фото висит на доске почёта у них, как воспитанника, которым они могут гордиться, — он криво усмехнулся, и уже равнодушно добавил: — Ну и как одного из спонсоров детдома.