Монохроматический свет

Когда военный остановился у грузовика, чтобы дождаться пока остальные загрузят детей, Мелисса повернула голову и окинула взглядом улицу. Чуть поодаль от нее она увидела силуэт. Это тоже был дользандрийский солдат. Он стоял неподвижно, будто ему тоже страшно. Сквозь падающий снег она увидела за завесой его военной формы глаза. Ему тоже было страшно. Он тоже не понимал, куда везут детей. Не понимал зачем. Почему он тогда тоже стал солдатом? Неужели в Дользандрии все обязаны одевать эту страшную и гнетущую военную форму? Одежду смерти и безликости. Девочка посмотрела в глаза оцепеневшего солдата. Спаси меня.

Через несколько секунд скьяльбриссианка оказалась в кузове железной машины. Двери грузовика захлопнулись, и белая метель сменилась душной и всепоглощающей мглой. Большая часть детей плакала. Мелисса была одной из них. Почему пришли эти страшные люди? Неужели она чем-то прогневала богов? Почему Кольнредарий и Меменсентх так жестоки? «Их просто нет, – рождалось в голове у девочки, – мама с папой меня обманывали».

Грузовик тронулся и повез детей куда-то очень далеко от дома. Быть может, они проезжали самые разные и живописные местности. Но мгла грузовика не сменялась. Лишь пару раз в день свет на мгновения проникал внутрь. Двери кузова открывались, и дользандрийские солдаты метали детям какую-то мерзкую пищу. Но Мелисса была настолько голодной, что не ощущала тошнотворного вкуса. Многим еды не хватало, и иногда за кусок хлеба разворачивалась настоящая бойня. В такие моменты солдаты не захлопывали двери грузовика мгновенно, а некоторое время стояли и смеялись над голодными мальчика и девочками, которые выдавливают друг друга глаза и впиваются зубами, лишь бы получить хоть краюху этого бумажного хлеба.

– Эй! Ты живая? – Услышала Мелисса рядом со своим ухом.

Девочка не поняла, ей ли этой говорят, но этот кто-то повторил вопрос и коснулся ее плеча.

– А? Да, да. – Тихо ответила Мелисса.

– Ты что, меня совсем не видишь?

– Здесь же темно.

– А, ты еще не видишь в темноте?

– Нет, мне еще четыре.

– А, извини.

Скьяльбрисы начинали видеть в темноте только с шести лет. Значит, ее собеседник был уже постарше.

– Меня зовут Трогот. – Продолжил мальчик-скьяльбрис.

– Я Мелисса.

– Я тебя не видел в Больших Когтях.

– Мне еще нельзя гулять одной.

– А, точно.

Мелисса и Трогот временами разговаривали. Поддерживали друг друга. Нельзя сказать, что им особенно хотелось болтать, но некое ощущение кого-то дружественного рядом в этой темноте слегка помогало.

Через несколько дней пути примерно половины детей уже не было в кузове. Многие погибли в начале пути от холода. Часть забили в драках за еду. Некоторым требовалось постоянно пить таблетки для поддержания здоровья, но их, разумеется, не выдавали. Конец страшного путешествия не принес покоя.

Мелисса провела в лагере десять лет. Она до сих пор не знает, как выдержала столько в этом страшном месте. Не знала, как ей удалось пройти через это. Но она точно знала, что не забудет эти годы детства, наполненные отчаянием и бесконечным падением в бездну. Девочку заставляли выполнять непосильную работу на карьерах, она жила в покошенных сараях и во Время Огня, и во Время Гибели. Ее насиловали военные, которых отправляли следить за заключенными. Трогот умер где-то через пять лет пребывания в исправительно-трудовом лагере. Мелисса больше не могла плакать. Она опустела внутри. От нее осталась только оболочка, вместо той маленькой девочки, которую запихнули в грузовик во время метели. Тело Трогота просто вязли за руки и ноги и кинули в труповозку, в общую кучу, и повезли в крематорий.