Толедские виллы

Я уже хотела привести свои слова в исполнение. Но стоявшие вокруг люди, видя, что я полна решимости и отчаяния, что дон Леонардо остолбенел от изумления, а Клеменсия смущена, увели их из комнаты и заперли меня одну. Я билась и кричала, потом со мною случился обморок; сколько он продолжался, не знаю, привели меня в сознание на другой день — об этом позаботился уже дон Гильен, поторопившийся с приездом, так как дон Далмао напугал его вестью о болезни, якобы угрожавшей моей жизни. Остаток же той безумной ночи прошел в объяснениях дона Леонардо с его кузиной-притворщицей, которая оправдывала себя обычной отговоркой — «кто провинится по любви, прощения достоин», — в сетованиях на ее коварство и в обращении юноши к любви более чистой; ныне чувство его очистилось от тайных вожделений и улеглась ревность, имевшая столь мало оснований. Так доблестное решение помогает человеку благородному одержать победу над самим собою; очищая страсть, освобождает ее от уз любострастия и придает ей новую силу любви платонической, которую в своих «Триумфах»[121] воспел Петрарка.

Как я уже сказала, утром приехал его отец и, когда узнал о всех происшествиях, сурово отчитал обоих; дон Леонардо ходил мрачнее тучи, Клеменсия горько каялась. Зашел дон Гильен и ко мне и, утешая, сказал, что супруг мой жив-здоров и находится в его замке. На самом же деле, когда послали людей его искать, те нашли только его деревенское платье, висевшее на высокой пальме; подножьем той пальме служил крутой утес, по которому плоды ее, отделившиеся от золотых гроздьев, скатывались прямо в море, и оно, благодарное, ластилось к ней, лобызая ее корни. Обнаружили также, что на коре ствола написана следующая эпиграмма, или, если угодно, сонет: