Чудо революции. Роман о партизане и чекисте Щетинкине

Страшился он не за себя, а за детей своих, которые могли стать жертвами нападения. Когда на него было совершено второе покушение, он решил, что медлить больше нельзя, и летом двадцать седьмого года отправил семью в Красноярск.

— Я почетный гость партийного съезда, — сказал он Вассе с некоторым смущением, словно бы оправдываясь. — Ждите, я скоро приеду к вам.

Он проводил их на машине до Прощальной горки. Поднялись на нее, как тогда… Ударил ветер в лицо. Все так же кружили орлы над головой, сверкали соленые озера, убегали вдаль зеленые волны нескошенных трав… Васса Андреевна неожиданно расплакалась. Она редко плакала, и Петр Ефимович удивился.

— Вытри слезы, а то детишки увидят…

Они уехали, а он все стоял и стоял на Прощальной горке, вглядываясь в северную синеву…

Щетинкин, проводив семью, снова утонул в потоке неотложных дел. А часы уже отстукивали последние дни его жизни.

Максаржава в Улан-Баторе не было. Он снова лечился в Худжиртэ на источниках от паралича рук и ног. Потом, как узнал Щетинкин, Хатан Батор прямо с аршана отправился в родные места, где находилась его семья. Может быть, он выздоровел и решил отдохнуть в Дунд-Хайлантае? Он как-то рассказывал о тех благодатных краях. Там высоко в горах есть озеро Уран-Того, словно котел с наполненной до краев синей водой. Во время перелета птиц на озеро опускаются лебеди и дикие гуси. «Как хорошо было на берегу озера в юности, когда ноги сами несли тебя наверх!..» — говорит Хатан Батор. Он на своем коньке изъездил многие лесистые кряжи Северного Хангая. Там течет полноводная Селенга. В их местах много потухших вулканов. Черный базальтовый конус вулкана Уран… Через острые скалы, по лавовому полю, он пробрался однажды на самую вершину конуса и заглянул в огромный провал кратера, в чашу, которая, если верить старикам, и есть вход в какой-то другой, прекрасный мир.

— Я несколько раз спускался на дно чаши, но входа так и не обнаружил, нашел озеро — синий глаз, — тихо посмеиваясь, говорил Хатан Батор. — Вход оказался в другом месте… Наша юрта стояла в пади Дунд-Хайлантай. Там я и родился, у горы Жаргалант, что значит «Счастливая». Если ехать от Худжиртэ берегом Орхона все на север, то можно приехать в Дунд-Хайлантай. Ты обязательно должен побывать на моей родине.

И вот пришло сообщение из Булгана: третьего сентября Максаржав скончался! Не дожил одного года до пятидесяти… В Улан-Баторе был объявлен трехдневный траур. Максаржава похоронили на склоне горы Джаргаланта-ула в начале пади Дунд-Хайлантай…

И только теперь Щетинкин вдруг осознал скоротечность жизни. Вот так: скакал на коне через годы, а когда во время тяжелого боя случился инсульт, превозмог себя. Но инсульт дал о себе знать: отнял руки и ноги, Все лишения и тревоги молодости продолжают сидеть в нас, иногда жестоко напоминая о себе…

Когда теряешь друга, то теряешь и частицу самого себя. Впервые Щетинкин как бы ощутил на своем лице веяние смерти. «А мне ведь тоже на пятый десяток… — невольно подумал он. — Наверное, тоже сидит внутри какая-нибудь медицинская закорючка…» Когда он учился в Москве, в военной академии, медицинская карта каждого курсанта заканчивалась фразой: «Параграф тринадцатый. Умер от…» Это «Умер от…» почему-то у всех вызывало приступ веселья. Они были молоды и в смерть не верили. Раз не коснулась их в бою, то умирать в мирное время от какой-то там причины просто немыслимо…