Потаенное судно

Додонов вел тихо, высоко. Жаром веяло от его пения. Кадык у Антона заходил-заходил, душно стало. Антон оттянул тельняшку, впившуюся в горло, дал свободу дыханию. Опустив голову, глядел себе под ноги, на усыпанную песком землю площадки. Уже не замечал ни грубо сколоченного помоста, на котором разместился ансамбль, ни глухо шумящих ясеней, ни корявых скамеек, бог знает откуда натащенных сюда. Ему уже не казалось странным, что концерт идет под открытым небом, на ветру, при басовито гудящих в небе самолетах. Забыл обо всем. Даже о песне. Она жила где-то рядом своей жизнью, он жил своей — убыстренной невероятно, густо спрессованной по времени, такой непоследовательной. Вдруг Калерия Силовна привиделась — Лера, женщина, которую встретил в доме Лотохина. Глаза у нее пытливые, грустные, все время что-то ищут, чего-то выспрашивают… И тут же Паня — веселая, смеющаяся. Все в ней ликует: и глаза, и прохладно-белые зубы, и шевелящиеся под ветром светло-льняные волосы, и загорелые руки с огрубевшими, припухлыми от работы пальцами, даже рыжеватые веснушки на смешно сморщенном прямом носу… Мать Настя всплыла в памяти. Подпирая щеку рукой, покачивая головой, что-то тихо говорит. Но он не разбирает что. Напрягает слух, вглядывается в ее еле шевелящиеся сухие, потрескавшиеся губы — и все напрасно… Вдруг вихрем налетает на него Поля, его «невеста». Подхватив Антона под мышки, кружит вокруг себя долго и с такой быстротой, что уши начинает холодить. Уехала она тогда в Киев на курсы птичниц, а вернулась, годы спустя, в военной форме, с орденами и высоким званием Героя. Была она уже не прежней Полей, не Полиной Дудник, а военным человеком по имени Полина Денисовна Осипенко. Своей строгой значимостью она как бы отстраняла его в сторону. Как радовался за нее Антон, как ликовала тогда вся Новоспасовка!.. А Полина беседовала со всеми наравне, не видя Антона, не замечая его ловящих одиноких очей. И туманилось все вокруг, туманилось, как стекла в сырую погоду.

Антон не мог понять, почему же при словах-просьбе «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат» в его памяти возникли не военные баталии и не солдаты, а женщины, которых он давно знал — или пусть только однажды видел, — их глаза, умудренные горем, их руки, много трудившиеся, их лица: то приветливые, радостные, то хмурые, недовольные, но всегда прекрасные.

А вот и каменная баба у околицы. Строгая, загадочная, вечная. Поверилось Антону, что в жизни она была иной — верткой, смешливой. Что же ее так окаменило? И почему она, далекая, тяжелая, обожествленная, становится в ряд с теми, кого он знал и знает в реальности? Когда был в отпуске, глядя на памятник Полине Осипенко, почему-то подумал: «каменная баба». Тогда ужаснулся было такой мысли, мысль показалась несуразной. Теперь думается по-иному. Что же произошло, что изменилось? Может быть, в том строгом божище, что стоит у шляха, в той окаменелой женщине — все они, женщины, слились воедино. Может быть, то их общая судьба, памятник и горю ихнему, и величию?..