Попаданка в деле, или Ваш любимый доктор

— Помогаю, — я невинно пожала плечами.

— А кто вам разрешил?

— Разве это запрещено?

— У вас есть свой больной, его и курируйте, — ответил он так же холодно.

— Это нейт Калвин, — шепнул кто-то.

Отлично, теперь я знаю, как он выглядит. Ещё и говорит так, будто боится, что я наврежу. Или нарочно не хочет, чтобы все вокруг видели, как мои больные выздоравливают. Это может сильно подорвать авторитет всей их медицины, пошатнуть у молодняка уверенность в традиционных методах. Не говоря уже о том, что, в случае моего успеха, все захотят лечиться только у меня, и я буду отбирать их пациентов и деньги, что они приносят.

Вот в эту версию верится гораздо больше. Но гордость не даст упрямым баранам признать мою правоту. Даже перед самими собой не признают, ведь тогда придётся согласиться, что долгие годы они по незнанию калечили людей.

Все видели, что с введением мытья рук Земмельвейсом процент материнской смертности упал в разы, но не желали это признать. Потому что признавать свои ошибки больно. Один из коллег знаменитого акушера, когда понял, что всю жизнь работал неправильно, покончил с собой.

В психологии даже есть эффект Земмельвейса, когда люди отказываются впускать в свою жизнь новые знания, которые способны изменить их представление о привычном порядке вещей. В любом из миров человеческая психология одинакова, кто сказал, что здесь мои нововведения примут легко и безболезненно?

Конечно, пинком распахивать двери и с порога хозяйничать мне никто не даст, поэтому остаётся медленно нарабатывать авторитет и ждать. Развернуться я смогу только в собственной больнице, а достроена она будет не раньше, чем через несколько месяцев.

Позвав практикантов за собой, Калвин гордо покинул помещение, не забыв метнуть на прощание неодобрительный взгляд.

— Йен, прошу тебя, следи, чтобы к Таю никто не лез, когда меня не будет. А сейчас скажи, пожалуйста, где найти нейта Ойзенберга, — сказала я, собрав свой чемоданчик и попрощавшись с пациентом. Йен тоже собирался уйти вслед за Калвином.

— Может, не стоит?

— Стоит.

Я представляла, как он, желая нагадить, нарочно делал больно Таю. И была готова сказать этому отвратительному человеку пару ласковых.

По дороге я успела остыть и включить рациональную часть своего мозга, но возмущение всё равно так и норовило выплеснуться наружу. Достигнув входа в обитель зла, я уверенно постучалась и, подождав полсекунды, вошла в недра кабинета. Пристанище Ойзенберга отличалось разве что широкими полками с батареей банок, в которых плавали человеческие органы и недоразвитые эмбрионы. В остальном — ничего особенного.

Лекарь оторвался от бумаг и вскинул удивлённый взгляд, но, чем дольше он на меня смотрел, тем отчётливей на лице проступала досада. Недовольно цокнув, он протянул:

— Опять вы…

— Доброго дня, нейт Ойзенберг.

Бывало, чем сильнее я злилась, тем приторней у меня становился голос. Суженные глаза под широкими чёрными бровями колко сверкнули. Наверное, вспомнил, как я наорала на него при первой встрече и сказала, что ему только свиньям хвосты крутить.