Экспансия III [1987]

— В чем вы видите свой реализм? — сухо поинтересовался Оссорио. — В чем его разница с романтизмом, например? С натурализмом?

— Не знаю, — Клаудиа заставила себя улыбнуться, потому что внезапно ощутила стену недоверия между собой и собеседником, хотя он поначалу любезно согласился встретиться с нею, пообещав по мере сил оторваться от слежки («Да, конечно, я знаю, что за каждым моим шагом следят, но я уйду от них»); однако сейчас, когда они устроились напротив друг друга в уютном «Тортони», где в это время никого, кроме них, не было, Оссорио вновь стал таким, каким был дома, в проеме двери, в первое мгновение их встречи.

— А если подумать? — по-прежнему сухо спросил он.

— Наверное, реализм — это когда я утверждаю, что перед нами стоят две пустые чашки, на улице довольно прохладно и вы не верите ни одному моему слову.

— Пустые чашки — мнение индивидуума, что есть венец натурализма, — возразил Оссорио. — Это же проецируется на ваше отношение к погоде, которая совершенно очевидна... Что же касается того, верю ли я вам... Суть реализма в том, чтобы взрывать тайну, отказываться от догматов веры, а вот романтизм, да и натурализм тоже тщатся сохранить прекрасную тайну, для этого холят в человеке веру...

— Мне уйти? — спросила Клаудиа. — Вы очень жестки, сенатор. Вы боитесь приблизиться к человеку, это очень плохо, вы так не выдержите, нельзя жить в себе...

— Что можете предложить? — спросил Оссорио, вздохнув. — Верить каждому, кто приблизился к тебе? То есть стать дураком? Доверчивым дураком, который тянется к тому, кто говорит угодное?

— Мне уйти? — повторила Клаудиа.

— Да, пожалуй.

— Зачем же вы согласились на встречу со мной?

Оссорио откинулся на спинку кресла и честно признался:

— Я испугался имени вашего многознающего друга, сеньора.

— Меня зовут Клаудиа, я испанка, а не немка, хотите посмотреть паспорт?

— Был бы весьма обязан.

Женщина достала из дорожной сумки серый паспорт и протянула его Оссорио; он пожал плечами:

— У вас на родине действительно большие перемены. Женщине, которая не любит нацистов, разрешают летать за границу.

— Я никогда не была с друзьями сеньора американского писателя, не воевала против Франко, как этот янки...

— Кого вы имеете в виду? — лицо Оссорио было по-прежнему холодным, непроницаемым. — Какого янки? Какого американского писателя?

— Ну... Этого... У которого работает Сааведра...

Оссорио усмехнулся:

— Вы что, не читали книг Хемингуэя? Или у вас плохая память?

— А вы что, не знаете, что он запрещен в Испании?

— Догадываюсь... Странно, что такая мощная нация позволяет маленькому генералиссимусу запрещать великое слово...

Клаудиа отодвинула от себя чашку еще дальше и холодно отчеканила: