Новый мир. Книга 3: Пробуждение

Весь день еда не лезла мне в горло, после каждого принудительного приема пищи желудок испражнялся. В тяжкие минуты забытья я покрывался испариной и бормотал что-то во сне. У меня было одно и то же видение, каждый раз: мне снилась «Валькирия». Затем конвульсии стали настолько сильными, что меня к кровати пристегнули.

— Что же это такое? — слышал я над собой обеспокоенный голос Перельмана, меряющего палату шагами.

Доктор, которому сообщили о моем состоянии, специально вышел в это воскресенье на работу и теперь постоянно мелькал в моей палате, давай распоряжения медсестре и санитарам.

— Что же с тобой, а? Почему ты так сильно среагировал? — продолжал бормотать он.

Несмотря на мое плачевное состояние, звуки я слышал довольно отчетливо. До меня донесся хлопок двери, с которой в палату кто-то зашел.

— Так-с, что тут происходит? — раздался через некоторое время усталый голос женщины, врача — фармаколога, которую я прежде уже пару раз видел. — Из-за кого меня выдернули из постели? Снова твой «тяжелый случай», Перельман?

— Глянь-ка лучше что с ним, Тереза.

Дергаясь в судорогах, я ощущал, как она ощупывает мне лимфатические узлы. Когда в глаз попытались посветить фонариком, то я так страшно заорал и так сильно дернулся в своих оковах, что она даже отпрянула.

— М-да, — цокнула языком врач. — Рассказывай, Перельман, что в последнее время меняли по фармакологии.

— Как и каждую неделю до этого, планомерно уменьшили суточную дозу анальгетиков. Пациенту пора постепенно «слазить» с них. В предыдущие разы он так не реагировал

— Похоже, вы опустились ниже критической отметки. Надо было консультироваться со мной, Перельман. Я видела много таких случаев. Да и ты не мог их не видеть. Особенно сразу после войны. В карте этого бедолаги — знакомая фармакологическая история.

— Я понимаю, о чем ты, Тереза. Но это не повод, чтобы!..

— Я знаю твое к этом отношение, Давид. И ты знаешь, что я его не разделяю. А фармаколог из нас двоих только я. Если ты не желаешь слушать меня, то пусть тогда главный врач нас рассудит. Но я не позволю тебе своим упрямством губить этого человека.

— Да это ты губишь его своим подходом! Ты на нем крест ставишь, понимаешь?!

Еще некоторое время они собачились, но в это время боли стали такими сильными, что я их не слышал. Затем фармаколог ушла, а Перельман тяжело вздохнул. Через какое-то время он склонился надо мной. В его глазах упрямство странным образом сочеталось с сочувствием и беспокойством.

Начало их разговора, вопреки моему ужасному состоянию, запечатлелось в памяти. Все, что происходило сейчас, было ему знакомо. Все это он уже видел. Тоже происходило сразу после войны в сотнях таких же палат, у сотен таких же пациентов — несчастных, которые на службе в ЧВК стали неизлечимыми наркоманами.