Наследник Седьмой Марки

Девочка повторил его маневр и несколько минут, шипя ругательства на всех имперских языках, возилась с узлами. Когда же наконец путы ослабли, Ян сбросил их и уже быстро освободил сестру.

— Хорошо, не кандалы напялили! — потирая запястья, заметила София.

— Они стреножили нас только на время конвоирования, — пояснил Ян. — Понимали, что в камере мы от этих веревок освободимся без труда.

— Что дальше?

София, простая душа, полностью доверилась старшему брату, поэтому никакого беспокойства от пребывания в камере не испытывала. Скрестив ноги, уселась на пол, оперлась спиной о стену и прикрыла глаза, собираясь, вероятно, вздремнуть — ночка выдалась та еще. Она, конечно, понимала, что схватка с Олельковичем не будет простой, но чтобы локальный прорыв Ада… Нет, такого она точно не предполагала.

Ян тоже не волновался. Самое главное они сделали — колдун мертв, а доказательств его связи с Падшими имелось предостаточно. Конечно, даже став сектантом, Адам Олелькович продолжал оставаться наследником влиятельного аристократического рода, но что-то говорило молодому охотнику, что влиятельность эта после сегодняшней ночи изрядно пошатнется.

Им с сестрой ничего не грозило — так он считал. Самой страшной карой за совершенное стала бы отправка Эссенов обратно в Марку, но Ян подобное за наказание не считал. Хотя, конечно, должен был признать, что к жизни в крупном городе стал привыкать. Да и София, полагал, будет грустить, вернувшись в их глушь.

Но, скорее всего, их просто отпустят. В конце концов, они были в своем праве, дарованном его предкам самим императором много лет назад. Пожурят, конечно. Помурыжат в Четвертом отделении, а потом еще душу в Экзархате вынут и по коробочками разложат — святоши захотят узнать о столкновении с Геенной в центре Львова все. Но и только!

Ян ожидал, что их продержат в камере до утра — пусть и не лично, но он был знаком с методикой подготовки «клиента» к разговору, практикуемой силовыми ведомствами. Однако, к его удивлению, «томить» пленников на медленном огне долго не стали. По внутренним часам юноши прошло менее двух часов, прежде чем дверь в камеру без скрипа открылась и в помещение вошел, освещая его керосиновой лампой, их дядя.

Вслед за ним внутрь просочились еще два человека. По виду — служащие невысокого ранга. Они внесли в камеру три походных стула, поставили их и быстренько ретировались.

Богдан Коваль уселся на один, тяжело вздохнул и вынул из-за пазухи плоскую серебряную флягу.

— Усаживайтесь, голуби мои, — произнес он, сделав небольшой глоток и протянув флягу Яну. — Разговор у нас долгий. И пока мы его не закончим, никто отсюда не выйдет.