Могильный червь [ЛП]

75

Когда Тара вошла в дом, она почувствовала, как ее охватывает острый, безжалостный страх, потому что в ее сознании она входила в пещеру людоеда, она тащилась в логово Бугимена, бледнолицего, призрачного, с рубиновыми глазами ночного охотника, который захватил не только ее сестру, но и саму ее жизнь... сжал ее в холодных, как могила, руках и выжал чистоту, порядочность и оптимизм, стирая их, как теплую воду с губки.

Ты боишься. Ты чертовски напугана. Это нормально – быть такой. Используй это. Сделай это частью себя.

Да, она знала, что должна это сделать. Но пока она стояла в дверях, дыша, ожидая, собирая то, что было внутри нее, заточая свой гнев, как лезвие на точильном камне, была неопределенность... и ясность. Она видела жизнь в ее самом утилитарном и пессимистическом состоянии: как серию уз, которые удерживают тебя, связывают, сжимают, никогда по-настоящему не отпускают. Твоими первыми оковами были твои родители, и как только ты освободился от них – если когда-либо действительно освободился – тогда появилось больше цепей – работа, отношения, брак, дети, любовь, ненависть, вина, желание, взаимные обвинения – обвивающихся вокруг тебя, сковывающих, удерживающих тебя, никогда по-настоящему не позволяющих тебе дышать свободно ни на мгновение. Кто-то всегда владел тобой так или иначе. И на конце каждой цепи был кто-то мстительный, жаждущий власти, тянущий их, тащащий тебя в нужном направлении, заставляющий тебя танцевать, корчиться, смеяться, плакать... И в этот момент, с ее ясным зрением, она увидела Бугимена как воплощение всех ее хранителей и повелителей.

Больше никаких колебаний не было.

Она прошла через прихожую в холл. В лунном свете, проникающем в окно, она увидела старомодный, но неухоженный дом, лестницу, поднимающуюся на второй этаж, коробки, сумки и стопки газет, наваленные вокруг. Запах был затхлый, заброшенный, червивый библиотечный запах... вещи гниют под тяжестью собственного возраста.

Она сделала еще шаг и услышала, как что-то шевельнулось в темноте. Может быть, расшатанная доска. Но, возможно, что-то гораздо худшее. Инстинктивный, парализующий страх прыгнул в ее живот и горло, почти удушая. Темнота, расстилавшаяся вокруг нее, была обитаемой. В этом не могло быть никаких сомнений. В этом ее убедила память миллионов поколений предков.

Я не одна. Он ждет.

Она почувствовала, что почти вынуждена избегать лестницы, и вместо этого свернула в короткий, полный теней коридор, который вел в комнату. Вонь здесь была химической вонью забальзамированных и чем-то еще хуже: просачивающейся чернотой склепа.

Она включила фонарик.

Столовая. Стены были завешены тяжелыми велюровыми шторами, вроде тех, что закрывают окна в мавзолее. И это было довольно уместно – за обеденным столом сидели фигуры, разинутые челюсти, мумии в полых носках, одетые в официальные наряды, вытянутые лица, похожие на тающий воск и осыпающуюся штукатурку, продырявленные червями и опустошенные насекомыми, губы сморщились и откинулись, как оконные шторы, обнажая зубы, торчащие из сморщенных десен, иссохшие руки, похожие на иссохших пауков, и скрюченные птичьи когти, сложенные на груди или разложенные на столе, собираясь рассыпаться. И все они были вплетены в толстую сеть паутины, которая тянулась от восьмирукой люстры наверху к мумиям и самому столу, тянулась от разрушенных мраморных лиц, от глазниц и искаженных смертью ртов к мраморным рукам, покрытым пылью столовым приборам, сервизу и лепной льняной скатерти. Извилистый лист филиграни склепа, похожий на миллион миллиардов пауков, пожирал ярды за ярдами погребений, перерабатывая их в тончайшие нити из гробового шелка, оплетая гостей за этим столом и удерживая их в вертикальном положении.