Рейна, королева судьбы

Нир вернулся в машину за пустым рюкзаком и прошел в глубь склада. Десять минут спустя он уже подъезжал к воротам.

– Что такое? – удивился Ицик-часовой. – Только-только приехал и уже сматываешься?

– Мильштейн спит, не хочу будить, – сказал Нир.

– Со сна он злой, сам знаешь. Лучше утречком вернусь, после завтрака.

Ицик облегченно кивнул: как видно, бедняга все еще переживал из-за гражданской автомашины, которую он незаконно пропустил на территорию базы.

– Ну и правильно. Мне, кстати, тоже легче: за Ласточку вашу не вздрючат. До завтра, братан!

Нир вернулся в кимхинскую виллу, когда Рейна уже спала на диване в гостиной. Он прилег рядом на ковер, так чтобы, засыпая, видеть ее, и, пока не задремал, все смотрел и смотрел на любимое лицо, на крепко сжатые губы, на глубокую складку между нахмуренными бровями. Что она видела там, в своем страшном сне? И кем она себя видела, какой Рейной – нынешней или прошлой? И можно ли было различить их, и нужно ли?

В эти дни они не занимались любовью – они были ею, дойдя до той крайней степени взаимопроникновения, растворения друг в друге, когда уже кажутся излишними любые телодвижения, кроме объятия, кроме дыхания, кроме взгляда. Утром, едва открыв глаза, Нир увидел, что Рейна лежит в той же позе и неотрывно смотрит на него, и ощутил счастье.

– Скоро поедем, – сказал он.

Она моргнула ресницами в знак согласия.

– Когда ты вчера вернулся?

– Около двух. Знаешь, о чем я думал на обратном пути?

– Обо мне?

– Конечно, – улыбнулся Нир. – О нас с тобой. О том, почему именно мы должны это сделать.

– В смысле?

– Почему именно мы, а не наши деды и бабушки, не наши родители и не наши дети. Ты никогда не задумывалась?

– Нет.

– А ведь это так ясно. Взять поколение твоей бабушки… и моей тоже. Они выжили в аду, но остались калеками. Помнишь, Рейна говорила о шраме? Не на лице, так на сердце, не на сердце, так на душе. Они, может, и хотели бы что-нибудь изменить, но не в состоянии пошевелить пальцем. Как тогда, когда их вели на убой. Так и бредут по тем же самым дорогам. Бредут к тем же могилам, хотя внешне эти могилы кажутся совсем другими – персональными, с надгробьями, на красивых кладбищах. Их называют «выжившими в Катастрофе», но суть-то в том, что они все равно мертвы. Погибли вместе с теми, чьи трупы закопаны в расстрельных рвах или сожжены в крематориях.

– А родители?

Нир презрительно фыркнул.

– Твоя мама? Мой отец? На что они способны?

Рейна ведь ясно сказала о твоей матери: «Она не желает ничего слушать».

– Ну, в этом мы тоже недалеко ушли, – возразила она. – Я слушала? Ты слушал?

– Да, но у нас-то все иначе! Мы не слушали, потому что… как бы это… у нас просто совсем другие интересы, другая жизнь, другое всё! Мы не слушали, потому что были заняты другим, не слушали от занятости. А наши родители не слушали от страха. Они боялись услышать. Они не хотели, чтобы их впутывали в тот ад, который изувечил поколение уцелевших. Трусы. Трусы и предатели. Чего ждать от трусов и предателей?