Бегство. Документальный роман

Губернский город Курск я связывал прежде всего с крупнейшей танковой баталией Второй Мировой войны. Каждый советский школьник в те годы «проходил» Курскую битву на уроках истории и помнил, что здесь под Курском летом 1943 года советские войска преломили хребет нацистам. Кроме того, я смутно припоминал, что куряне гордились своей магнитной аномалией, огромными, даже по мировым масштабам, залежами железной руды. Когда мы приблизились к городу, глазам моим открылся волшебный вид. Курск лежал перед нами на плоскогорье, и его купола, колокольни и шпили утопали в яркой зелени. Много лет спустя я испытал нечто подобное, приближаясь к Лукке, когда мы с женой приехали туда поездом из Генуи и шли пешком от вокзала к старым городским стенам.

В Курске мы прежде всего ринулись в благословенную городскую баню; там мы яростно отмывались от трехнедельной пыли и грязи и, невзирая на жаркий день, изо всех сил стегали друг друга вениками в парилке. Очень может быть, что Курск так приглянулся мне оттого, что в тогдашнем состоянии, да еще и после двух часов в бане и пары кружек пива в раздевалке даже самый унылый городской пейзаж с ветхим облупившимся бараком, золотушной плакучей ивой и замусоренной улочкой показался бы мне живописными. А здесь был действительно красивый город. Помню, как после бани мы ходили по старому центру города в поисках ресторана. На улицах продавали ярко-желтый лимонный лед. Мы осмотрели великолепный городской собор. Интеллигентного вида прохожий с черным портфелем под мышкой замедлил возле нас шаг и сказал: «Да уж, наш собор – красавец. Стиль барокко. Строил не кто-нибудь, а сам Растрелли».[6] Правда, чтобы не портить впечатление от старого Курска, приходилось отводить глаза от местных монструозностей в стиле сталинского ампира, а также стараться не смотреть на горизонт, утыканный многоквартирными домами застройки 60-х—70-х годов.

Во времена моей советской юности человек родом из города областного значения, даже такого замечательного, как Курск, был по умолчанию обречен на участь провинциала. Не в географическом, но в культурном смысле. Мы бродили по центру Курска вчетвером. Среди тогдашних моих спутников были Дмитрий Ладонин, москвич, профессорский сын, и Ваня Говорухин, волжанин, мой лучший друг на протяжении экспедиции. Третьим был Леня Чумаченко, морячок из Херсона, весельчак, считавший себя большим гурманом и покорителем женских сердец. Выходцы из московских интеллигентных семей, мы с Ладониным оба с любопытством приглядывались к недооцененной культуре русской провинции. Говорухин был родом из райцентра в (тогда еще) Горьковской области, и для него Курск был крупным городом и внушал почтение своими ВУЗами, филармонией, музеями. А Леня Чумаченко был озадачен только одним – как бы найти подходящий ресторан и «потереться локтями с Европой», как он выразился. Леня ласково расспросил прохожих и вскоре уже вел нас к старой городской гостинице с пустым залом ресторана. Ваня Говорухин стеснительно заглянул швейцару за спину и наотрез отказался заходить, сославшись на желание осмотреть бывший монастырь. Так что в ресторан мы вошли уже втроем. Ресторанный зал сохранил остатки былой роскоши – дореволюционной, губернской, – но меню было, как и везде, скудно-предсказуемое. Но все-таки у нас приняли заказ на суп-консоме и жареного судака с картошкой, и мы отпраздновали временный возврат в лоно цивилизации и распили бутылочку какого-то «портвишка». Жаль было покидать Курск, и я пообещал себе, что когда-нибудь обязательно вернусь сюда, быть может, не один, чтобы не спеша побродить по разбитым улочкам, утопающим в зелени, и насладиться самым солнечным во всей России лимонным льдом…