Истории от разных полушарий мозга. Жизнь в нейронауке [litres]

Насколько я могу судить, удача играет огромную роль в жизни в науке. Многие люди обладают достаточной интеллектуальной мощью, чтобы заниматься наукой, и большинство ученых умны. Также верно, что многие ученые из академических кругов занимаются своим делом, вносят вклад в свои области науки, ведут по ним курсы и живут приносящей удовлетворение жизнью. А вот некоторым улыбается удача. Их эксперименты открывают нечто не просто интересное, а важное. Какое-то время всеобщее внимание остается приковано к ним, и они либо упиваются им и пожинают плоды, либо спокойно принимают и продолжают свою работу в надежде открыть еще что-то интересное.

Сперри выпало больше удачи, чем многим другим. К примеру, в начале 1960-х его лаборант-гистолог Октавия Чин извинялась перед Роджером за то, что не могла добиться такого же окрашивания регенерирующих нервных волокон золотой рыбки, как и нетронутых волокон. Как раз тогда Доменика (Ника) Аттарди, молодой итальянский постдок, пришла к Сперри на неполную ставку. Ника занялась вопросом, почему нервные волокна не окрашиваются, и в итоге родилась элегантная работа за авторством Аттарди и Сперри[15] о пути, по которому двигается регенерирующий аксон в зрительной системе рыбы, ставшая классическим примером идей Сперри о специфичности нейронов. Чистая случайность. Я знаю, что такое бывает, поскольку несколько раз испытал это на себе.

Когда я начал работу над аспирантским проектом, дни были длинными и насыщенными. Однажды, придя домой поздно, около четырех часов утра, я заметил, что свет в комнате Сидни Коулмана еще горит. Сидни лежал на кровати и смотрел в потолок. Я спросил его, что случилось. Сидни рявкнул в ответ: “Замолкни! Я работаю”. По-новому взглянув на различия физиков и биологов, я как-то спросил Нормана Домби, о чем он думает, когда ходит по дому с каким-то отрешенным лицом. “А, – ответил он, – я обычно гадаю, есть ли у нас газировка”.

Даже в те дни, когда жить было относительно просто, обычный рабочий день с девяти до пяти был суматошным, слишком коротким, беспрерывно кто-нибудь подходил и мешал, поэтому работа затягивалась до ночи. Чтобы решить эту проблему, я стал приходить в лабораторию к полуночи, а домой уходил в полдень следующего дня, чтобы проспать до шести. Ночами прекрасно работалось, никто не мешал, я спокойно обдумывал эксперименты и собирал новые нужные мне приборы. По такому расписанию я жил долгое время.

Одна из множества других вещей, которые я осознал, – важность технического персонала. Все подшучивали над тем, как мойщики посуды для молекулярно-биологических лабораторий выйдут на работу в праздники и выходные, если это понадобится аспиранту. Это было правдой. Царило всеобщее возбуждение. В конце концов, Мезельсон и Сталь только что провели свой знаменитый эксперимент, а Говард Темин совместно с Ренато Дульбекко[16] стал работать с вирусами. Добавьте сюда Боба Синсхаймера, Макса Дельбрюка, Эда Льюиса, Рэя Оуэна, Сеймура Бензера и еще около дюжины всемирно известных молекулярных биологов, и вы поймете, что там была за атмосфера.