Живые тридцать сребреников

Однако, стоило вспомнить, что открывшиеся виды откроются не ему одному, а всем — учителю, Гансу, Антону, Валентину, Герману, Вадику, Роберту…

И даже…

Когда в голове такие картинки, это имя не хотелось называть даже про себя.

Стоило представить, как бывший друг тоже смотрит, и желание жить по-столичному рассасывалось. Возникала благодарность родителям, отстоявшим право на собственное мнение. Если бы разрешили выбирать, Сергей проголосовал бы за еще большие ограничения. Вплоть до раздельного обучения. Говорят, такое было в истории. Мальчики шли в военные училища, девочки — в институты благородных девиц. Подумать только: «институт благородных девиц». Не словосочетание, а песня, каждое слово блестит и переливается. Правда, один из таких институтов под странным для девушек названием «Смольный» однажды стал рассадником нового мировоззрения, которое подразумевало отказ от всего, что составляло основу прежней жизни — от системы власти, от веры, от чести, от семьи… Чем закончились те события, история умалчивает, свидетельств такой старины не сохранилось. Скорее всего, благородные девицы взялись за ум и прекратили безобразие. Пока молодые — можно и побузить, а, допустим, пройдут годы, и как же им тогда — без семьи?

Семья — это земля, по которой ходит человек. Если негде остановиться и приклонить голову — человек перестает быть человеком. Он превращается в другое существо. В дерево без корней. В птицу без крыльев.

В двенадцать лет мысли о семье посещали не каждого, и это напрягало. Одноклассники думали об играх, об учебе и снова об играх. Сергей глядел на Миру и думал о будущем. Ее присутствие рядом (особенно, в спортивной форме или, тем более, в купальнике) иногда не давало дышать. Мысли плавились в месиве извилин, которые вдруг превращались в шевелившийся клубок змей, они бросались на стенки черепа, оставляя после себя кровавое абстрактное граффити, и стекали вниз, через горло и пищевой тракт в низ живота, туда, где просыпалось нечто новое — голодное, жадное и очень требовательное.