Бешеный

— Расскажешь? — спросила бабушка, пока я наворачивал борщ заедая его пирожками.

Я только головой помотала. И как ей удается быть настолько проницательной? У меня на лбу, что ли, все написано? Сколько себя помню, бабушка всегда читала меня, как открытую книгу, а в и не скрывала от нее ничего, незачем было. Отношения у нас были доверительные, и я всегда могла прийти за советом и поддержкой. Но сегодня…сегодня мне не хотелось говорить о произошедшем.

Да и что говорить? Что дура я беспросветная? Что меня чуть прямо там, в бойцовском клубе у стены не разложили? И что несмотря на весь ужас сложившейся ситуации, я в тот момент, в той маленькой темной подсобке, освещенной лишь одной тусклой лампочкой времен советского союза, я испытала…даже подумать стыдно. Пусть только на секунду, но реакция моя на этого придурка вполне однозначная.

И что обиду, злость и ненависть всегда сопровождает что-то такое, о чем в приличном обществе говорить не принято. Нет, бабуля, конечно, от приличного общества далека, но как-то все это нелепо и тупо. Может я сошла с ума? Ну а чего? Крыша подтекает — вот и все объяснение. Потому что нет другого, логичного.

— Опять он? Как там его? Саша?

— Миша, — ответила машинально и чертыхнулась про себя. Опять двадцать пять, вот сколько можно попадаться?

Бабушка только усмехнулась победно и откинулась на спинку древнего, как этот мир, стула.

Я, конечно, подробности наших особых отношений с Багировым не скрывала. Оно сложно скрывается, когда домой взмыленная приходишь и глаза горят бешенством, потому что каждое столкновение с этим павлином самодовольным меня до нервного тика доводило и еще кое до чего, но об этом бабуле знать необязательно. И поделиться мне, кроме как с бабушкой, не с кем было, некому было пожаловаться на наглого, самовлюбленного мажора. Вот я и жаловалась, по несколько раз повторяя, как сильно я его ненавижу и куда провалиться желаю. Бабушка только улыбалась и смотрела на меня взглядом своим лисьим.

— Так ты же с подружкой гулять пошла, — бабушка прищурилась, посмотрела на меня с хитринкой во взгляде, а я себя подозреваемом на допросе у следователя почувствовала. Из груди сама по себе вырвался отчаянный стон и мне все-таки пришлось отложить ложку. Бабушка… она же цербер самый настоящий.

И пришлось мне выложить, где была я на самом деле, естественно, сгладив острые углы и опустив некоторые шокирующие моменты.

— Нравится тебе мальчик, — заключила бабушка и прежде, чем я успела открыть рот, продолжила: — Не спорь, я же вижу, сама молодая была. Нравится ведь?