Россия и европейский романтический герой

Раскольников глубоко ошибается, Порфирий вовсе не «величаво» спокоен – ни как следователь, ни как идеолог. В качестве следователя он пришел с целью запугать Раскольникова и уговорить его «учинить явку с повинною» именно потому, что у него нет уверенности в исходе дела. Он признает откровенно: «Это вам будет бесчисленно выгодней… да и мне тоже выгодней, – потому что с плеч долой». Сначала он говорит, что ему невыгодно брать под арест Раскольникова, потому что «ведь все это покамест мои мечты-с. Да и что я вас на покой-то туда посажу?», а через минуту-две угрожает: «…не совсем словам верьте; может, и не совсем будет на покой!.. а засади я вас в тюремный-то замок – ну месяц, ну два, ну три посидите, а там вдруг и, помяните мое слово, сами и явитесь, да еще как, пожалуй, самому себе неожиданно…» Но в том или ином случае Порфирий не уверен и только предполагает (и пытается уговорить в этом Раскольникова), что тот не выдержит заключения и повинится. Обвинять Порфирия-следователя в том, что он неискренен, имея в виду свою профессиональную выгоду, нелепо, и амплитуда колебания в его речи между искренностью и неискренностью, между лестью и угрозой в этом случае совершенно нормальна.

Совсем другое дело – Порфирий-идеолог. Каков размах слов: «…станьте солнцем и вас все увидят. Солнцу прежде всего надо быть солнцем… Я вас почитаю за одного из таких, которым хоть кишки вырезай, а он будет стоять да с улыбкой смотреть на мучителей, – если только веру или Бога найдете»! Для рутинного чиновника такое издевательство над загнанным им преступником было бы излишней роскошью, да и вообще контрпродуктивно. Но слова эти произносит не чиновник и вообще не человек «благоразумия» (отсылаю читателя к цитате насчет кроликов и лошади), но человек идейных страстей, – и тогда они, может быть, вовсе не издевательство и произнесены с искренним чувством.

Когда Порфирий излагает историю, как он заподозрил Раскольникова, он почти сразу упоминает его статью. И как только статья упомянута, Порфирий начинает петь Раскольникову цветистый дифирамб: «…статейку я вашу прочел как знакомую. В бессонные ночи и исступлении она замышлялась, с подыманием и стуканьем сердца, с энтузиазмом подавленным… дым, туман, струна звенит в тумане. Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в ней гордость юная и неподкупная…» Дифирамб дифирамбом, а все-таки Порфирий, как человек своих страстей, понимает статью тоже по-своему: «Статейку я вашу прочел да отложил, и… как отложил тогда, так и подумал: “Ну, с этим человеком так не пройдет!” Ну так как же, скажите теперь, после такого предыдущего не увлечься было последующим!» Тут самое существенное то, что Порфирий с самого начала отрицает объективный смысл статьи, все его внимание направлено на ее субъективное значение, на то, что автор, который написал, что все великие преобразователи истории были так или иначе преступники, непременно тоже должен оказаться преступником. Такова его точка зрения, и он делает все возможное, чтобы убедить в ней Раскольникова. Достоевский искусно и тонко с помощью захватывающего сюжета отводит внимание читателя от того, насколько своеобразно мышление Порфирия и насколько оно шире и глубже конкретной событийности романа: Порфирий ведь прочитал статью за два месяца до убийства и обнаружил в ней что-то «знакомое», что-то характерное для своего времени, о чем он явно думает, в чем состоит секрет его страстей. О да, «благоразумный» следователь может играть с Раскольниковым как кошка с мышкой, но чувства человека идейных страстей («а со страстями-то, со страстями попробуйте справиться») носят совсем другой, куда менее спокойный характер. Порфирий выбирает говорить о статье льстиво и выспренно, но с задачей навязать автору свою концепцию ее прочтения. Насколько статья на самом деле не «нелепа» и не «фантастична», я буду говорить ниже, а пока хочу обратить внимание на чрезмерность настойчивости Порфирия. «А вы ведь вашей теории уж больше не верите, – с чем же вы убежите?» – уговаривает он Раскольникова, хотя тот, даже если понял, что он не наполеон, и не думал отказываться от своего мировоззрения, а на каторге только укрепляется в нем. Куда девался следователь, который постиг «натуру» Раскольникова? Человек идей говорит так, будто сам себя хочет уверить, что Раскольников изменился в желаемую им сторону… В известном смысле Порфирий фантазер, не меньший, чем Раскольников.