Охотники на людей: как мы поймали Пабло Эскобара [litres]

Через несколько дней выяснилось, что О’Брайан получил огромную страховую выплату, так как ранее застраховал жизни своих детей, и полиция его арестовала. Оказалось, что у него сто тысяч долларов долгов и кредиторы со дня на день должны были отобрать дом и машину. Кроме того, работодатель собирался уволить его за кражу. Смерть Тимоти принесла О’Брайану тридцать одну тысячу долларов страховых выплат.

Приведение приговора в исполнение я не застал. О’Брайан дважды добивался отсрочки, но в 1984 году, через несколько лет после окончания моей стажировки в Хантсвилле, был приговорен к смертной казни. Он отрицал вину, даже когда его пристегнули к каталке для введения смертельной инъекции. На момент смерти ему было тридцать девять лет.

Последние слова О’Брайана: «Все люди совершают ошибки. Мой приговор – тому пример. Но это не означает, что вся система правосудия ошибается. Поэтому я прощаю всех, абсолютно всех, кто причастен к моей смерти».

Я осуждаю такие преступления, но в одном О’Брайан был прав: все заключенные, даже самые жестокие, не перестают быть людьми. Это один из самых ценных выводов, которые я сделал за время работы в органах правопорядка. Меня к нему подтолкнул один хантсвиллский заключенный, который помогал охране в обмен на особое отношение – телефонные звонки или дополнительное питание. Нужно четко соблюдать границы, говорил он, но и сопереживание проявлять тоже нужно.

Однако по отношению ко мне в хантсвиллской тюрьме сопереживание не проявили. В конце трехмесячной стажировки, когда оставалось всего ничего до возвращения в колледж, я попал в ситуацию расовой дискриминации, которая чуть не поставила крест на моей будущей карьере. Это было так неожиданно и обидно, что я до сих пор не могу об этом забыть.

Моя двоюродная сестра, оставшаяся в Хеббронвилле, в последний день моей стажировки выходила замуж. Я долго собирался с духом, чтобы попросить у начальника тюрьмы отгул. За глаза его звали Капитаном. Это был крупный мужчина, в присутствии которого всем становилось не по себе. Он резко выделялся на фоне остальных: большинство работников тюрьмы были приятными и неравнодушными людьми, многие учились по специальности «Уголовное право» в университете Сэма Хьюстона. Я зашел в кабинет и начал, запинаясь, рассказывать о своих семейных обстоятельствах, сказал, что готов отработать за этот отгул девять дней подряд вместо обычных семи. И тут он взорвался. Он начал кричать на меня, и самым безобидным оскорблением было «ленивый мексиканец» – остальные я, к счастью, не запомнил. Он приказал мне выметаться и угрожал написать плохую рекомендацию, которая могла закрыть мне дорогу в правоохранительные органы.