Уплывающий сад

Конец

Koniec

Пер. О. Чехова

Они всё не уходили с балкона, хотя стояла уже глубокая ночь и всего несколько часов отделяло их от рассвета. Внизу бежала темная, пустынная улица, деревья в сквере напоминали черные взъерошенные головы. Снова было тихо, слишком тихо после того. Время от времени громыхал, проезжая через центр, ночной трамвай, мягко проскальзывал автомобиль. Ночь выдалась душная, одна из тех летних ночей, когда лист не дрогнет, а разогретый за день асфальт обдает теплым дыханием.

Он провел ладонью по железным балконным перилам, дотронулся до руки девушки. Ее ладонь была холодной; с силой стиснув пальцы, она как будто защищала свой мир.

— Видишь, — сказал он, — ничего не случилось.

Она смотрела не на него, а поверх городских крыш в густую тьму, но знала, что он тоже прислушивается. Говорит: «Ничего не случилось», а сам слушает.

— Не бойся, можно спокойно ложиться спать.

Он повторил:

— Ничего не случилось.

— Я и не боюсь, — ответила она громко, зло, но слова укатились вниз по улице, будто мелкие торопливые шаги. — И я тебе не ребенок, не говори со мной, как с младенцем. И не ври. Я вижу — ты прислушиваешься.

— Да ты же в самом деле ребенок, — рассмеялся он, — мой любимый малыш…

— Зачем ты выводишь меня из себя? Я и так… — Она осеклась.

До них донесся гул — сперва далекий и неясный, потом явно различимый и совсем близкий. Но то был только грузовик.

— Ты помнишь, как это[1] началось? — спросила она, когда снова стало тихо.

У нее был чистый и высокий голос. Юноша закрыл глаза, подумал: я люблю ее и не хочу, чтобы она боялась.

— Скажи, — настаивала она, — ты помнишь?

— Помню. Могу даже пропеть тот момент, но ты же знаешь, какой из меня певец.

— Не шути. Это важная ночь.

Он обнял ее, почувствовал, что она дрожит.

— Родная, ночь важная, потому что она — наша…

В темноте он встретил колючий взгляд. Она не могла шутить, отталкивала нежность.

— Помню, — поспешно согласился юноша, и тот момент немедленно отозвался музыкой.

Он помнил каждую деталь: смычковые, проложив путь солисту, сошли на piano — первые такты larghetto, которое он так любил. Именно тогда он уловил слабый гул, доносившийся со стороны города. Будто надвигалась саранча. Может, даже не саранча, а плотное тремоло смычков, перерастающее в forte, приближалось, предвещая грозу. Оркестр, подхватив тему рояля, заговорил приглушенным голосом, а по толпе слушателей словно пролетел порыв ветра — все обернулись туда, откуда подступала теперь уже мощная и тяжелая рокочущая волна. Он почувствовал нерешительность пианиста, увидел, как его руки набросились на онемевшие клавиши. Не слышно было ни инструмента, ни оркестра. Улицу, прилегавшую к парку, сотрясал грохот танков и скрежет гусениц. Гроза прокатилась, смолкла, ушла. Снова стало тихо, и звучный шепот рояля достиг их последнего ряда.