Когда ты вернешься ко мне [litres]

Лечебница дю Лак Леман Женева, Швейцария

– Могу я открыть тебе секрет?

Комок под одеялом на кровати в другом конце комнаты ответил раздраженным фырканьем.

Я попытался еще раз.

– Я не шучу, Майло. Это очень важный секрет, который может изменить всю жизнь. Уж поверь мне.

Мой сосед по комнате поглубже зарылся под одеяло.

– Отстань от меня.

Майло напоминал заснеженный холмик в нашей побеленной комнате. Белые простыни, белые стены, белый линолеум на полу. Как внутри и́глу. Если бы я слишком долго зацикливался на белом цвете, то начал бы дрожать под собственным тонким одеялом.

Не потому, что мне было холодно. На самом деле август в Швейцарии довольно приятный. Но родители отправили меня на полгода на Аляску в лагерь жестокой конверсионной терапии, после которой мне пришлось приехать в Лечебницу дю лак Леман. Прошел год, но часы моего бодрствования до сих пор омрачались кошмарными воспоминаниями.

Стены и потолок моей комнаты представлялись бескрайними белыми равнинами Аляски. Зеленые леса, окружавшие лечебницу, пробуждали воспоминания о бесконечных ночных походах в лютый мороз. Теплая вода крытого бассейна превращалась в ледяные глубины Медного озера[1], куда меня окунали, голого и замерзшего…

Я больше не плаваю в бассейнах.

Доктор Лэнг сказал бы, что я проецирую свою травму на лечебницу, которая на самом деле довольно уютное и теплое место. Но моему ПТСР[2] плевать на кружевные оборки. Я все равно вижу розовую крысиную задницу, коей и является это место. Его доводы бессмысленны. Белый = снег = Аляска = пытка.

И в любом случае, комнату, которую я делил с Майло, уж никак нельзя было назвать «теплой и уютной». Лечебница дю Лак Леман – это психиатрическая больница, пытающаяся замаскироваться под санаторий или отель. Лунный свет струился через зарешеченные окна, освещая нашу скудную мебель: две односпальные кровати, одна книжная полка, заполненная в основном моими дневниками, и несколько рисунков Майло на стене (прикрепленных скотчем, а не булавками или гвоздями).

Я ставлю пятерку за старание, но решетки на окнах менее походили на «уютные гостиничные» и более на «шикарные тюремные». А тюрьмы занимали первое место в моем списке триггеров. Я уже дважды позволил лишить себя свободы – сначала на Аляске, а теперь здесь.

Но больше никогда.

Майло под одеялом шмыгнул носом, расстроенный тем, что утром меня уже здесь не будет. Я не мог понять почему. Я бы не стал по себе скучать. Но он милый парнишка. И мне очень не нравилось его расстраивать. Я свесился с кровати и попробовал еще раз.

– Эй, Майло.

– Не разговаривай со мной.

– Это большая тайна, – увещевал я. – Даже огромная. Ты не захочешь такое пропустить.

– Я же сказал: отстань от меня.

Боль в его голосе – детском и искаженном от слез – пронзила сморщенный ледяной камень, заменявший мне сердце. Майло Бациркис, сын богатых судоходных магнатов из Буффало, штат Нью-Йорк, был на два года моложе семнадцатилетнего меня, но травмы, из-за которых он здесь оказался, сломили его, заставив говорить и вести себя так, словно он потерянный маленький мальчик.