Неправильные дети [litres][The Unadoptables]

Брошенный младенец (надо сказать, что это была девочка), завёрнутый в розовое хлопковое одеяло, лежал на соответствующей ступеньке. У малышки были глаза цвета какао-бобов, а на голове топорщился светлый пушок. Однако тот факт, что второе правило форменным образом проигнорировали, не оставлял шансов на прощение. Младенца уложили в перевязанный изумрудно-зелёной лентой жестяной ящик для инструментов, как будто в подарочную упаковку.

– Фу! – скривилась Элинора Гассбик, с отвращением глядя свысока на кроху в жестяной коробке, а затем жестом приказала одной из сирот унести ребёнка. – Помести её где-нибудь наверху.

Сиротка кивнула.

– Какое имя написать на кроватке, хозяйка?

Директриса скривилась. Давать имена детям – утомительно, но необходимо.

– Хозяйка, у неё что-то с пальцами! Как так получилось?

Малютка сосала большой пальчик, издавая громкие чавкающие звуки, от которых у Элиноры Гассбик мурашки поползли по спине. Она сосчитала пальцы подкидыша. Действительно, на каждой руке оказалось по одному лишнему.

– Назови Лоттой.

Второй младенец появился неспокойным сентябрьским вечером, когда многочисленные деревянные ставни на окнах приюта гремели под порывами буйного ветра.

Сиротка зашла в столовую, где горели свечи: в руках девочка осторожно несла ведро из-под угля, словно это был букет цветов. Там что-то поскуливало. Заглянув внутрь, директриса к своему неудовольствию обнаружила младенца с чёрными волосами, завёрнутого в заляпанный сажей платок. Увидев Гассбик, малыш часто заморгал.

– Бедняжку бросили рядом с угольной ямой, – сообщила сиротка.

– Отвратительно! – каркнула Гассбик, имея в виду нарушение сразу второго и третьего правил. – Унеси его.

– Как назвать его, хозяйка? – нервно спросила сиротка.

Элинора Гассбик снова окинула недовольным взором ребёнка в ведре, его перепачканный углём носик и видавший виды платок, в который младенца заботливо укутали. Судя по всему, хлопковый платок прежде был ярким и красивым. Но теперь он приобрел мутно-серый оттенок, и на нём едва просматривался узор из чуть более тёмных серых овалов. «Как будто тухлые яйца рисовали на грязном мольберте», – подумала директриса.

– Назови Эгбертом.

Третий ребёнок появился неожиданно тёплым октябрьским полднем, когда дамы с лёгкими зонтиками фланировали по залитым солнцем улицам.

Сидевшая на скамейке во дворе Элинора Гассбик, одетая в самое лучшее платье с рукавами-буфами, открыла корзинку для пикника и, к своему ужасу, обнаружила младенца, ёрзавшего среди бутербродов с сыром и кусков миндального пирога. У малышки была копна рыжих вьющихся волос, и она беспрестанно гукала.

Ни хлопкового одеяла. Ни плетёной корзины. О верхней ступеньке и речи не шло.

Директриса зашипела пронзительно и громко, точно кипящий чайник. Младенец в корзинке сразу умолк, бровки сошлись вместе, когда он в страхе зажмурился. В окнах высоких узких кирпичных домов по всей улице замаячили любопытные лица, а дамы с зонтиками прервали променад. Элинора Гассбик, собравшись с силами, натянула на лицо улыбку, чтобы не смущать соседей. Сиротка пробилась к ней сквозь толпу.